Вот продолжение истории прямо с того момента, где мы остановились:
—
Сирена за окном стихла так же внезапно, как и началась. Тишина, повисшая в комнате, стала почти осязаемой – тяжелой, липкой, как та смола, что капала с сосен в детстве на даче у бабушки.
Рука Коула лежала поверх моей, холодная и твердая. Он не сжимал, он именно держал, словно боялся, что если я открою папку, то исчезну навсегда.
— Не надо, — сказал он хрипло. — Не здесь. Не сейчас.
Я посмотрела на его пальцы. На костяшках выступили побелевшие пятна – так сильно он вцепился в меня.
— Коул, — голос мой прозвучал чужим, будто принадлежал не мне. — Кто этот мальчик?
Он перевел дыхание. Посмотрел на отца, потом на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то, чего я никогда не видела: стыд.
— Это Артем, — выдохнул он. — Сын моего брата. Саши.
Саша. Брат Коула. Тот, о ком он говорил всего дважды за весь год, и оба раза запинаясь. Он умер, сказал тогда Коул. Наркотики. Это было давно. И больше ни слова.
— Саша умер четыре года назад, — продолжал Коул, не убирая руки. — Его девушка, мать Артема, сбежала через две недели после похорон. Мальчишке тогда было два года. Социальные службы хотели отдать его в детский дом. Я подал документы на опеку. Но у меня — судимость.
— Какая судимость? — выдохнула я.
— Драка в баре. Когда мне было девятнадцать. Я ударил человека, который назвал моего брата отбросом. Это закрыли, но в справке осталось. Из-за этого мне отказали. Сказали, что я неподходящий кандидат. Что татуировки, музыка, беспорядочный образ жизни…
Он замолчал и снова посмотрел на отца.
— Я не продавал ребенка. Я не водил его в больницу для сделок. Я водил его на химиотерапию.
Мир качнулся.
— Что? — прошептала я.
— У Артема лейкемия. Ремиссия была, но месяц назад случился рецидив. Я отвозил его в больницу, потому что я — единственный человек на этой планете, кто приходит к нему каждую неделю. Единственный, кто помнит, что Саша вообще существовал.
Папка выпала из моих рук на пол. Резинка лопнула, и бумаги веером разлетелись по линолеуму. Я опустила глаза и увидела фотографию: маленький мальчик, лет пяти, с большими карими глазами и лысой головой. Он улыбался в камеру, сжимая в руках игрушечную гитару. И на его запястье краснел больничный браслет.
Я упала на колени, не чувствуя боли.
— Ты приезжал в больницу каждую неделю? — спросила я, не поднимая глаз. — Все эти твои поздние репетиции? Твои концерты за городом?
— Да, — сказал Коул. Голос его сорвался. — Я врал тебе. Каждый день. Потому что боялся, что если ты узнаешь, что я скрываю больного ребенка, что у меня такой багаж, ты уйдешь. Как все.
Отец молча стоял у двери. Он смотрел на разлетевшиеся бумаги, на фотографию мальчика, на мои плечи, которые начали трястись от беззвучных рыданий.
— Я искал не криминал, Елена, — тихо сказал отец. — Я искал правду. Я следил за ним, потому что видел, как он входит в детское онкологическое отделение. Я думал, что он болен сам. Но потом я увидел мальчика. Который обнял его и сказал папа.
Он сделал паузу.
— Я хотел защитить тебя. От тайны. От лжи. Не от преступника.
Коул опустился рядом со мной на колени. Я чувствовала его дыхание на своем виске, чувствовала, как его татуированная рука осторожно касается моей щеки.
— Я хотел сказать тебе вчера, — прошептал он. — Я купил билеты. Мы должны были поехать к нему в воскресенье. Вместе. Я хотел, чтобы ты познакомилась с ним. Я просто… боялся. Боялся, что ты посмотришь на него и увидишь чужую боль. Боялся, что ты не выдержишь.
Я наконец подняла глаза. На фотографии мальчик смеялся. У него не было волос, но он смеялся. И в этом смехе было столько жизни, что у меня перехватило дыхание.
— Как его зовут? — переспросила я, хотя уже знала.
— Артем, — ответил Коул. — Ему пять. Он любит «Короля Льва» и терпеть не может брокколи. Он играет на моей маленькой гитаре, хотя у него нет ни слуха, ни такта. И он уже три месяца спрашивает, когда я приведу ту самую тетю с фотографии.
Я не помнила, чтобы давала Коулу свою фотографию.
— Я показывал ему твое лицо каждый день, — прошептал Коул. — Чтобы он знал, что когда-нибудь ты придешь. Что у него будет мама.
Отец шагнул вперед. Он наклонился, поднял разлетевшиеся бумаги и молча сложил их в папку. Затем протянул её Коулу.
— Я был неправ, — сказал отец. — Я думал, что ты используешь мою дочь. А ты просто пытался спасти ребенка. Идиотски. Трусливо. Но честно.
Он перевел взгляд на меня.
— Дочка, я не буду говорить, что тебе делать. Я пришел сюда, чтобы предупредить. Но теперь я хочу попросить у тебя прощения. И у него.
Коул не верил своим ушам. Я видела, как его плечи расслабились, как сжатые до побеления кулаки медленно разжались.
Вдруг у него в кармане завибрировал телефон. Он достал его, посмотрел на экран и побледнел еще сильнее, чем когда увидел отца на пороге.
— Это больница, — сказал он, поднимая трубку. — Алло?
Из динамика послышался тонкий, детский голос, искаженный расстоянием и динамиками:
— Пап? А когда ты приедешь? У меня сегодня забрали капельницу, и я могу есть мороженое. Ты привезешь?
Коул смотрел на меня. С мольбой. С надеждой. С такой уязвимостью, что у меня сжалось сердце.
Я медленно поднялась с колен, стряхнула с джинсов невидимую пыль и протянула руку.
— Дай мне трубку, — сказала я.
Коул замер, но отдал.
Я поднесла телефон к уху и, выдохнув, сказала:
— Привет, Артем. Это та самая тетя с фотографии. Мы приедем через час. Я привезу тебе шоколадное мороженое и гитарные струны. Только пообещай, что не будешь смеяться над моим пением, ладно?
В трубке повисла тишина. А потом раздался счастливый, звонкий смех, который растопил всю ледяную тяжесть этой кухни.
Коул закрыл лицо руками. Когда он убрал ладони, я увидела слезы. Впервые за весь год.
Отец молча повернулся и вышел в прихожую. У самого порога он остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— Я заведу машину. Поедем втроем. Не заставляйте мальчика ждать.
Дверь за ним закрылась.
А Коул протянул руку и сжал мои пальцы. Теперь крепко, по-настоящему. Как будто я была его якорем.
— Я люблю тебя, Елена, — сказал он. — И я обещаю. Больше никаких тайн.
Я посмотрела на разбросанную папку, на рисунок на полке, на его заплаканное лицо и ответила:
— Если ты еще раз скроешь от меня ребенка, который зовет тебя папой, я уйду. Вместе с ним. Понял?
Он улыбнулся — впервые за этот вечер.
— Понял.
И мы вышли из кухни. Навстречу сиренам, дождю и маленькому мальчику, который ждал своего папу. И, возможно, нашел маму.
