Элеонора достала конверт из сумочки. Он был плотным, запечатанным зелёным сургучом с гербом Вареннов. Габриэль, всё ещё пребывая в своей надменности, впервые за вечер опустил на неё взгляд. Он увидел конверт и насмешливо приподнял бровь, будто это было приглашение на благотворительную ярмарку.
— Тебе стоит присесть, Элеонора. Врач говорил, что нужно избегать волнений.
Он произнёс эти слова с такой безупречной заботой, что многие гости, не уловившие смысла его тоста, приняли это за мгновение супружеской нежности. Но Элеонора не шевельнулась. Она сломала печать, развернула пачку документов и ясным голосом, разнёсшимся до хрустальных люстр, прочла:
— «Единогласным решением совета директоров Фонда Клэр Варенн и в соответствии с завещанием основательницы, президентство в фонде передаётся Элеоноре Варенн-Морель с сегодняшнего дня».
Она сделала паузу. Тишина была настолько глубокой, что был слышен треск свечей на столах.
— «Настоящим также постановляется, — продолжила она, — что Novera, как компания, получившая структурирующую финансовую поддержку от фонда в размере 42 процентов её первоначального капитала, подпадает под действие клаузулы об обратном переходе прав. В случае несоблюдения этических и семейных пунктов соглашения фонд оставляет за собой право выкупить контрольный пакет акций Габриэля Мореля за символический один евро, как это предусмотрено дополнительным соглашением, подписанным самим Габриэлем втайне три года назад в обмен на его брак со мной».
Лицо Габриэля обескровилось. Он открыл рот, но не издал ни звука. Инес, сидевшая рядом, перестала улыбаться; её бокал слегка дрожал в руке, шампанское угрожало пролиться.
— Ты лгала, — наконец выдавил он. — Этот фонд — благотворительная организация, а не оружие. Ты не можешь…
— Могу, Габриэль. Потому что эту клаузулу подписал ты. Это ты, чтобы получить начальное финансирование для Novera, согласился на то, чтобы твоя жена, Элеонора, была моральным гарантом компании. И это ты сегодня вечером нарушил единственное условие, которое связывало тебя с нами: верность. Не в сентиментальном смысле. В договорном.
Она достала другой документ, тоньше, просто лист с бланком фонда.
— Но это ещё не всё. Моя мать, перед смертью, предусмотрела и такой случай. Она часто говорила: «Величайшая сила женщины — уметь предвидеть непредвиденное». И она добавила тайную клаузулу, которую ты сам подписал, не читая, в день нашей свадьбы. Вот она.
Она прочла:
— «В случае грубого нарушения Габриэлем Морелем супружеских и этических обязанностей и при наличии неопровержимых доказательств, все акции Novera, принадлежащие Габриэлю Морелю, автоматически переходят к будущему ребёнку под опекой его матери, Элеоноры Варенн. Габриэль Морель теряет все права на управление компанией, все права на место в совете директоров и все права на установление отцовства в отношении ребёнка, за исключением случая прямого разрешения со стороны матери».
По залу пробежал гул. Журналисты лихорадочно записывали в блокноты. Меценаты обменивались ледяными взглядами. Лоран Варенн, неподвижно стоявший у входа в зал, едва заметно улыбнулся. Он воспитал дочь так, чтобы она была сильнее его.
Габриэль поставил бокал так резко, что ножка треснула, залив скатерть шампанским. Он встал, пошатываясь.
— Это подстава! Вы с самого начала меня использовали! Вы…
— Использовали? — перебила Элеонора, положив руку на живот. — Использовали, Габриэль? Ты пришёл к нам с одним чемоданом и огромной злостью. Я полюбила тебя за это. Я открыла тебе своё сердце, своё имя, свои деньги, своё тело, своего ребёнка. А что сделал ты? Ты взял всё, что я тебе давала, и растоптал это при всех — при моём отце, при 600 людях, при ребёнке, которого я ношу. Так что да, я «использовала» тебя. Но только для того, чтобы вернуть тебе твоё же предательство.
Она повернулась к Инес, которая побледнела до цвета своего платья.
— Мадемуазель Валори, я не имею ничего против вас лично. Вы молодая амбициозная женщина, которая решила, что ухватила удачу. Я советую вам покинуть этот зал сейчас же, пока фотографы не запечатлели ваше лицо рядом с человеком, который меньше чем через час будет официально разорён и опозорен.
Инес не стала ждать ни секунды. Она вскочила, схватила клатч и бросилась к выходу, цокая каблуками по мрамору под вспышками фотографов.
Габриэль остался один, стоя посреди огромного почётного стола. Его костюм Armani, часы Patek Philippe, хищная улыбка — всё это вдруг стало гротескным, как театральный костюм на актёре, забывшем текст.
— Элеонора… умоляю тебя. Ради ребёнка. Я его отец.
Она подняла на него глаза, и впервые он увидел в них не боль, а ледяное спокойствие — спокойствие человека, который уже оплакал всё.
— Ты биологический отец, Габриэль. Но отец не предаёт свою семью перед незнакомцами, чтобы произвести впечатление на двадцатипятилетнюю девушку. Отец защищает. А ты разрушил. Теперь ты узнаешь, что значит потерять абсолютно всё.
Она сложила документы, убрала их обратно в конверт и повернулась к отцу.
— Папа, я, пожалуй, поеду домой. Ночь будет долгой.
Лоран Варенн подошёл и предложил дочери руку.
— Я провожу тебя, дорогая.
Вместе они пересекли зал под ошеломлёнными взглядами. Никто не смел пошевелиться. Габриэль, не двигаясь, смотрел вслед единственному человеку, который когда-либо верил в него. Он понял, возможно, слишком поздно, что любовь — это не долг, который нужно погасить, а сокровище, которое нужно взращивать.
Но Элеонора не обернулась.
Выйдя из дворца, она почувствовала, что мелкий дождь прекратился. Париж раскинулся перед ней, светящийся и равнодушный. Она положила обе ладони на живот и прошептала своему малышу:
— Не бойся, мой маленький. Мы всё построим заново. Но теперь нас будет двое. И без него мы будем гораздо сильнее.
Чёрный автомобиль бесшумно тронулся в ночь. Позади, в позолоченном зале, занавес опустился над карьерой Габриэля Мореля. А в животе Элеоноры пробуждалось новое наследие — девочки, которой никогда не придётся узнать стыда быть второй в чьей-то жизни.
Конец.
