Прошёл ещё год. И ещё полгода.
Тишина стала привычной. Как звон в ушах, который перестаёшь замечать. Анна Петровна уже не ждала звонка каждый вечер — она просто жила. Вставала, топила печь, ходила в магазин, поливала огород. Всё как обычно. Только внутри, глубоко-глубоко, в том месте, где когда-то была материнская надежда, образовалась пустота. Она не плакала больше. Слёзы кончились.
Иногда по ночам она просыпалась от того, что шов на спине начинал ныть. Болела поясница, болели ноги — возраст, да и операция давала о себе знать. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и думала: «Ну как же так, Лена? Я ведь часть себя тебе отдала. Неужели я стала не нужна?»
Она не злилась. Она не могла злиться на дочь. Злиться — значило признать, что та ушла навсегда. А Анна Петровна всё ещё надеялась. Глупо, по-бабьи, вопреки всему.
В один из вечеров, в начале марта, когда снег уже начал таять и по крыше застучали капли, к ней пришла тётя Нина. Принесла пирожки с капустой — как всегда. Села напротив, за стол, попила чаю, а потом неловко замялась.
— Анна… Ты слышала новости? — спросила она, отводя взгляд.
— Какие новости? — Анна Петровна насторожилась.
— Да я вчера в район ездила, к знакомой в администрацию. Так она мне и говорит: твоя-то Лена, оказывается, квартиру продала в городе. Месяц назад. Дорого, говорят, ушла. Сама давно уехала.
— Куда уехала? — голос Анны Петровны дрогнул, но она сдержалась.
— Ну… за границу, говорят. То ли в Европу, то ли в Америку. Там у неё то ли работа, то ли мужчина. Не знаю точно. Но говорят, уехала надолго, — тётя Нина вздохнула, с сочувствием посмотрела на подругу. — Она тебе не говорила?
Анна Петровна медленно поставила чашку на стол. Руки её дрожали.
— Не говорила, — тихо сказала она. — Она вообще не звонит. Третий год.
— Третий?! — тётя Нина всплеснула руками. — Да как же это? Ты ей почку отдала, жизнь спасла, а она… Господи, да что ж это такое? Нелюди, ей-богу. Век живи — век удивляйся.
Анна Петровна ничего не ответила. Она поднялась из-за стола, подошла к окну и долго смотрела на мокрую дорогу, на серое небо, на голые ветки берёз. Губы её шевелились беззвучно. Она не знала, что говорить. И не знала, кому молиться.
— Адрес у неё есть, — осторожно сказала тётя Нина. — Ты попробуй письмо написать. Или позвони — может, на новый номер поставила.
— Нет у меня номера, — ответила Анна Петровна, не оборачиваясь. — И адреса нет.
— Ну а как же?
— Вот так, Нина. Вот так и живём.
Тётя Нина ушла, оставив пирожки и недоумение. Анна Петровна осталась одна. Она села за стол, взяла старую фотографию Лены — ту, где она ещё школьница, в белом фартуке, с огромными бантами. Провела пальцем по лицу дочери.
— Леночка… — прошептала она. — Зачем ты так? Я ведь ни о чём не просила. Мне ничего не надо. Только бы знать, что ты жива. Только бы голос твой услышать.
Она сидела так до вечера. Затем встала, заварила чай, поужинала молоком с хлебом. Легла спать. Заснуть не могла до самого утра.
На следующий день она взяла себя в руки. Встала, умылась холодной водой, надела чистое платье и пошла в сельскую библиотеку. Долго сидела за компьютером, который библиотекарша еле уговорила включить. Искала соцсети. И нашла.
Лена была в Фейсбуке. У неё был новый профиль — без фамилии, без фотографий с прошлой жизнью. Только яркие картинки: закаты, кофе, улыбчивые лица. И она сама — счастливая, загорелая, в лёгком платье на фоне пальмы. Подпись: «Новая жизнь. Новый я».
Анна Петровна долго смотрела на экран, не моргая. Потом медленно закрыла страницу.
Она не добавилась в друзья. Не написала сообщение. Что она могла сказать той женщине, которая не звонила матери три года? «Я дала тебе свою почку, а ты исчезла»? «Я тут умираю от тоски, а ты счастлива»? Нет. Ничего она не скажет.
Дома она села за кухонный стол, взяла ручку и чистый лист бумаги. Долго держала ручку в руке, потом поставила точку и написала одно короткое письмо.
«Леночка. Здравствуй. Я не знаю, где ты теперь. Знаю только, что ты жива и что ты счастлива. Этого достаточно. Ты не должна мне ничего. Ты была и остаёшься моей дочерью. А мать всегда ждёт. Всегда. Даже когда двери закрыты. Даже когда молчит телефон. Мама всегда ждёт. Прощай, доченька».
Она положила письмо в конверт, надписала старый адрес, который когда-то знала наизусть, и опустила в почтовый ящик на углу.
Она не надеялась, что оно дойдёт. Но ей стало легче.
Шли дни, недели, месяцы. Лето сменилось осенью, осень — зимой. Анна Петровна по-прежнему вставала рано, ходила в магазин, топила печь, разговаривала с тётей Ниной. Иногда к ней приезжал участковый, проверял — жива ли одинокая пожилая женщина. Она улыбалась ему и говорила, что всё хорошо.
А потом, под Новый год, когда за окном кружился снег, раздался звонок. Телефон зажужжал и залился трелью.
Анна Петровна подошла, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Дрожащей рукой поднесла трубку к уху.
— Алло?
Тишина. Потом — голос. Слабый, далёкий, но родной.
— Мама…
Анна Петровна замерла. Сердце пропустило удар.
— Мама, это я… — Лена говорила сбивчиво, будто спешила, боялась, что отключат. — Мама, я… я не знаю, как тебе сказать… Я прости меня, пожалуйста. Я дура. Я идиотка. Я сбежала, потому что мне было стыдно. Стыдно, что я тебя бросила. Что я не приехала. Что я не звонила. Я думала, если не буду думать — перестану чувствовать. Но я не могу. Я вспоминаю каждый день. Я выросла, а мать оставила. Как я могла?
Лена заплакала в трубку, и Анна Петровна заплакала вместе с ней.
— Я так виновата, мама. Ты отдала мне свою почку, ты рисковала жизнью, а я… я просто уехала. Думала, что смогу забыть, что смогу начать всё сначала. Но нет. Ты — во мне. И я — в тебе. Я хочу домой. Можно, я приеду? Можно?
Анна Петровна сжала трубку так сильно, что побелели пальцы, и выдохнула:
— Можно, доченька. Всегда можно. Ты моя кровь. Ты моя часть. Я ждала. И буду ждать всегда. Приезжай. Здесь твой дом. Всегда твой.
За окном падал снег, завывал ветер, а на кухне в старом деревенском доме с печкой, которая дымила уже четвёртую зиму, одна женщина разговаривала с другой — той, кому отдала часть себя. И это был не разговор. Это было возвращение.
—
Лена приехала через неделю. С одним чемоданом. Без пальм, без закатов, без улыбок с чужих фотографий. Она стояла на крыльце, смотрела на мать и плакала.
— Прости меня, мама, — шептала она. — Прости.
— Хватит, — обняла её Анна Петровна, прижала к груди, гладила по голове. — Хватит просить прощения. Ты здесь. Ты приехала. И это главное.
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем. Лена рассказывала — про страну, про работу, про то, как пыталась забыться, но не получилось. Про то, как в один день поняла, что мать — единственное, что осталось по-настоящему родным. Про то, как увидела в зеркале себя и вдруг вспомнила мамины глаза — свои глаза.
— Она со мной всегда, — сказала Лена, глядя на мать. — Ты во мне, мама. И я никогда больше не уйду.
Анна Петровна молчала, улыбалась и гладила дочь по руке.
А за окном таял снег, и приближалась весна.
Конец.
