Чистой, говоришь? — Лука усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень неуверенности. — Может, и чистой, да только мне того не дано проверить. Она, видишь ли, сама сказала, что не девка уже, когда мы поженились. Я, конечно, сперва подумал — мало ли, врать не станет, может, так оно и есть. А потом люди добрые шепнули, что до свадьбы она с другим гуляла. С кем — не скажу, потому что не знаю. Но дыма без огня не бывает, как думаешь, Тихон?
Тихон побледнел. Руки его, лежавшие на штакетнике забора, побелели в суставах от напряжения. Он перевел дух, сдерживая себя, и проговорил с расстановкой:
— Ты, Лука, погоди людей слушать. Соседи всегда рады языки почесать. Варя у нас дома выросла, как в теплице цветок. Я за ней доглядывал, мать доглядывала. Не было у нее никого до тебя, и точка. Она тебе сама говорила?
— Говорила, что никого не было. — Лука пожал плечами, отводя взгляд к метле, которую нервно сжимал в руке. — Но я ей не поверил. Слишком уж… гладко она отвечала, словно заучку давала. И потом, мать моя, царствие ей небесное, перед смертью наказывала: бери жену только с безупречной репутацией. А тут — слухи, и Варька эта… ну, не знаю. Я решил, что не могу жить с такой женщиной, не могу спать с ней и в глаза смотреть, когда в голове эти мысли.
— Ах ты, дурак! — Марина, до сих пор стоявшая молча, шагнула вперед. Ее голос звенел от гнева и обиды. — Слухам поверил, а жене — нет! Ты хоть спросил у нее, кто этот мифический «другой»? Хоть имя вытянул? Или так, взял и выгнал, как нашкодившего котенка?
Лука замялся, переступил с ноги на ногу. Он был высок и плечист, но сейчас, под напором двух разгневанных родителей, казался почти мальчишкой.
— Не спросил, — буркнул он. — А что спрашивать? Она плакала, говорила, что я не прав. Но я свое решение принял. Пусть живет теперь у вас, я препятствий чинить не буду. Развод оформим, когда она будет готова. Я даже адвоката ей оплачу, если надо. Совесть моя чиста.
— Совесть? — Тихон расхохотался, но смех был горьким, безрадостным. — У тебя совесть, зять? Да ты даже не удосужился разобраться! Девку оклеветал, опозорил на всю деревню, а теперь говоришь, что совесть чиста! Пшел вон с глаз моих, пока я тебя сам не выгнал. И Варю больше не смей беспокоить, слышишь меня? Ты ей не муж, ты для нее — пустое место!
Лука, бледный и растерянный, попятился к калитке. Он что-то хотел сказать, но Тихон уже развернулся и, взяв жену под руку, повел ее прочь от дома, где еще вчера жила его дочь и где сегодня разбилась ее судьба.
Домой они шли молча. Только у самого крыльца Марина остановилась и, не глядя на мужа, выдохнула:
— Что делать будем, Тихон? Дочка убита горем, зять уперся как баран, а слухи по деревне уже, наверно, разлетелись. Как жить-то с этим?
— Как жить? — Тихон на мгновение задумался, потом решительно сжал кулак. — А жить будем как жили. Варьку в обиду не дадим. Правда она на нашей стороне, а правда, она — сила. Утро вечера мудренее. Сейчас зайдем, я ей скажу, чтоб голову не вешала. Плакать — не лечит, а дело делать надо.
Они вошли в дом. Варя сидела на лавке у окна, бледная, с красными глазами. Увидев родителей, она вздрогнула и вскочила.
— Ну что? — голос ее дрогнул. — Что он сказал? Он… он признал свою ошибку?
Тихон с Мариной переглянулись. Мать подошла к дочери, обняла ее за плечи.
— Не переживай, дочка, — сказала она мягко, но твердо. — Не переживай. Пусть говорит что хочет. Это его проблемы, а не твои. Мы с тобой, и мы тебя не оставим. А время… время всё расставит по местам.
Варя прижалась к матери, и тихие слезы, наконец, прорвались наружу. Она рыдала, уткнувшись лицом в плечо Марины, а мать гладила ее по голове и шептала успокаивающие слова. Тихон стоял у порога, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел влаги, выступившей в его глазах.
Но никто из них — ни Варя, ни Тихон, ни Марина — не знал тогда, что этот день, самый черный в их жизни, станет для Вари поворотным. Что эта боль, как огонь, закалит ее характер. Что предательство Луки, обернувшись позором, на самом деле развяжет ей руки и откроет дорогу к судьбе, о которой она и мечтать не смела.
А пока — вечер опускался на деревню, и за окнами завывал ветер, словно предвещая перемены, большие и удивительные, которые уже стояли на пороге этой маленькой избы, стучась в дверь ледяными пальцами осени.
—
