Вот продолжение этой истории до самого финала:
—
Дед сидел на крыльце.
Живой.
Он был в старой, выцветшей телогрейке, на ногах — валенки, хотя на улице стоял сентябрь. В руках он держал кружку с дымящимся чаем и смотрел прямо на неё. Спокойно. Будто ждал.
Катя замерла. Сумка выпала из руки. Пакет с гостинцами упал в пыль, и конфеты рассыпались по земле.
— Дед? — голос дрогнул, превратившись в тонкий, детский писк. — Ты… ты живой?
Дед медленно поставил кружку на перила, опёрся на палку и встал. Он смотрел на неё, и в его глазах блестело что-то тёплое, знакомое.
— А ты чего ожидала, Катюха? Гроба? — спросил он, и голос его был ровным, без укора. — Я, может, ещё сто лет проживу.
— Но тётя Нина сказала… Она позвонила… Она сказала, что ты умер!
— Нина? — дед усмехнулся, покачав головой. — А ты ей поверила? Эта Нина уже пятнадцать лет как меня хоронит. Каждый год новый диагноз. Она и сама уже не знает, где правда, где нет.
Катя сделала шаг вперёд. Ещё шаг. И ещё. А потом она сорвалась с места и побежала, спотыкаясь о кочки и корни, забыв про сумку, про платок, про всё на свете. Она влетела в калитку и бросилась деду на шею, обхватив его своими руками и прижимаясь так сильно, будто он мог исчезнуть.
— Дура ты, Катюха, — тихо сказал он, гладя её по голове шершавой ладонью. — Дура. И чего ревёшь-то? Живой я.
— Я думала… я думала, что не успела… — всхлипывала она, уткнувшись носом в его телогрейку, которая пахла дымом, сеном и чем-то родным, забытым.
— Успела. Ты всегда успеешь, пока я жив.
Она отстранилась, вытерла лицо рукавом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, и она выглядела смешно — взрослая женщина в чёрном платке, с размазанной тушью и мокрыми дорожками на лице.
— Но почему ты не сказал? Почему не позвонил?
Дед вздохнул. Он взял свою кружку, сделал глоток и посмотрел на неё поверх очков.
— А чтобы ты приехала. Ты бы приехала, если бы я просто сказал: «Катюха, соскучился»?
Она открыла рот и закрыла его. Потому что знала: нет. Не приехала бы. Нашла бы тысячу причин. Работа, отчёты, важные встречи.
— Я бы…
— Не приехала бы, — перебил он. — Знаю я тебя. Ты вся в мать. Та тоже всё на работе была, а потом её не стало, и я пожалел, что не настоял тогда. Чтоб приехала. Чтоб поговорили. Чтоб обняла. А теперь я старый, и ждать больше некогда.
Катя опустила глаза. Стыд обжёг горло.
— Прости меня, дед. Прости, что не приезжала. Что звонила так редко. Что…
— Хватит, — он мягко перебил её. — Не надо извинений. Ты здесь. Это главное.
Она подняла голову и посмотрела на него. Какой же он был старый. Морщины глубокими бороздами прорезали лицо. Руки дрожали. Но глаза — глаза были живыми, светлыми, как у того деда, который когда-то вёз её на санях по снегу и пел военные песни.
— Пойдём в дом, — сказал он, поворачиваясь. — Я щи сварил. Как ты любишь. С грибами.
— Ты же не знал, что я приеду?
— Знал. Я Нину попросил позвонить. Думал, если сказать, что умираю, ты приедешь. Я и печь затопил. И баньку истопил. Ждал.
Катя снова заплакала. Но теперь это были другие слёзы.
Они вошли в дом. Всё было по-старому: жёлтый свет лампочки, половики на полу, старые фотографии на стенах, большая русская печь. На столе стояла кастрюля с дымящимися щами, лежал свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями.
— Садись, — сказал дед. — Ешь. Потом расскажешь, как там у тебя жизнь.
Она села за стол, взяла ложку. На вкус щи были такими же, как двадцать лет назад. Пахло детством, безопасностью, домом.
— Дед, — сказала она, прожевав. — Я останусь. На неделю. Или на две.
Он улыбнулся и ничего не ответил. Просто налил себе ещё чаю.
— А ты почему валенки надел? Тепло ведь, — спросила она.
— Ноги мёрзнут, — вздохнул он. — Старость, Катюха. Не радость.
Она смотрела на него и видела, как он ссутулился, как медленно двигается, как тяжело дышит. Дед умирал. Не сегодня, не завтра, но время шло. И она это видела.
На следующий день она встала рано. Сварила ему кашу. Наколола дров. Прибралась в доме. Дед сидел на крыльце, грелся на солнце и смотрел, как она хлопочет.
— Как в старые времена, — сказал он. — Ты ещё маленькая была, а уже помогала. Любила у плиты возиться.
— Дед, а почему ты не звал меня раньше? Я бы…
— А зачем? Ты же большая. У тебя своя жизнь. Я не хотел тебя держать.
Она села рядом, положила голову ему на плечо.
— Я дура, да?
— Дура. Но моя дура.
Они сидели так долго. Смотрели на реку, на лес, на небо. И молчали.
Через неделю Катя уехала. Но перед отъездом она сказала:
— Дед, я теперь буду приезжать каждый месяц. Обещаю.
— Не надо обещать, — ответил он. — Ты просто приезжай. Без обещаний. Без планов. Просто приезжай, когда сможешь.
Она кивнула.
Она сдержала слово.
Каждый месяц, в первую субботу, она садилась на поезд и ехала в ту самую деревню. Иногда оставалась на выходные, иногда на неделю. Помогала по хозяйству, сидела с ним на крыльце, слушала его истории. О войне, о своей юности, о её матери.
Она больше не смотрела в телефон, когда он говорил.
Она слушала.
Дед прожил ещё три года.
Он умер тихо, как и предсказывала тётя Нина. Во сне. На семьдесят девятом году жизни.
Но Катя успела.
Она была рядом. Держала его за руку за день до смерти. Он смотрел на неё и улыбался.
— Спасибо, Катюха, — прошептал он. — Что приехала.
Она молчала, гладя его руку, и не плакала.
Потому что он был живым в её памяти. Живым на крыльце, с кружкой чая в руках. С тёплыми глазами. С запахом сена и дыма.
На похороны приехала вся деревня. Все, кто знал Егора Степановича. Тётя Нина — теперь уже совсем старая — подошла к Кате и сказала:
— Прости меня. Я тогда соврала. Но он попросил. Сказал: «Нина, позвони ей, скажи, что я умер. Иначе она не приедет». Я не хотела тебя обманывать, но он так просил…
Катя улыбнулась и обняла соседку.
— Всё правильно, тётя Нина. Вы спасли нас обоих.
После похорон Катя уехала, но не навсегда. Она оформила дом на себя. Приезжала каждое лето. Сидела на крыльце. Варила щи. Смотрела на реку.
Она понимала: дед был прав. Иногда, чтобы позвать близкого человека, нужно сказать, что умираешь. Потому что мы слишком заняты. Потому что мы думаем, что время терпит.
А оно не терпит.
И она больше никогда не ждала особого повода, чтобы позвонить или приехать.
Она просто делала это.
Потому что помнила: однажды она летела через полстраны, чтобы похоронить деда. А он встретил её у калитки.
Живой.
И это был самый важный урок в её жизни.
— Никогда не жди похорон, чтобы сказать «я люблю тебя». Позвони сегодня. Приезжай сейчас. Обними, пока есть кого обнимать.
—
Конец.
