—
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Строительство началось на следующий день.
Степан думал: поиграются и бросят. Какая баба плотником станет? Которая из его дочерей топор в руках держала?
Но он ошибался.
Первой взялась за дело Вера. Она сняла пиджак, закатала рукава блузки, взяла в руки отвес и принялась проверять углы. Следом за ней — Надя, с рулеткой и карандашом за ухом. Люба уже разгружала доски. Галя и Таня изучали чертежи. Катя подавала инструменты. Оля мешала раствор. А Света, та самая младшая, которой Степан всё прощал, ловко орудовала молотком, словно всю жизнь только этим и занималась.
Степан стоял на крыльце и смотрел. Восемь дочерей — и ни одного сына. Но он вдруг понял, что сыновья ему и не нужны.
— Папа! — крикнула Вера. — Иди сюда, покажи, как угол выводить!
Он спустился с крыльца, взял в руки старый рубанок, и впервые за много лет его руки дрогнули. Не от слабости. От счастья.
Они строили дом всё лето.
Каждое утро дочери приезжали с мужьями и внуками. Внуки таскали доски, подавали гвозди, смеялись и баловались. А дочери работали. Ровняли брёвна, крепили балки, подгоняли стропила. Степан сидел на лавочке и руководил. Иногда вставал, подходил, поправлял, показывал.
— Вот здесь, — говорил он, указывая на соединение, — надо бы покрепче. Чтобы ветром не шатало.
— Поняли, пап, — отвечали дочери хором.
И он улыбался.
Вечером они садились за длинный стол, который вынесли во двор. Анна, уже покойная, оставила после себя скатерть — вышитую вручную, с красными маками. Дочери стелили её каждый раз, когда приезжали. За столом было шумно и людно. Смех, звон ложек, детский гомон.
Степан сидел во главе стола и молча смотрел на своих дочерей. Вера налила ему чай. Надя пододвинула пирог. Света, та самая, что бегала босиком по двору, сидела рядом и держала его за руку.
— Пап, ты чего молчишь? — спросила она.
— Так, — ответил он. — Смотрю на вас и думаю: повезло же мне.
— Ещё бы! — рассмеялась Катя. — У тебя восемь помощников!
— Помощников, — повторил он и покачал головой. — Не помощников. Детей.
К сентябрю новый дом стоял готовый.
Светлый, просторный, с большими окнами — чтобы солнце заливало комнаты. С крыльцом, на котором Степан так любил сидеть. С резными наличниками, которые он сам украсил. С высокой печью, сложенной его руками. Старый дом разобрали на дрова — доски пошли на сарай и баню.
Первым в новый дом зашёл Степан. Он переступил порог, снял шапку и замер. Пахло свежим деревом, смолой, лаком. Чисто. Тихо. И так тепло, что слезы навернулись на глаза.
— Ну как, пап? — спросила Вера, стоя на пороге. — Нравится?
Он повернулся к ней и вдруг крепко обнял. Она растерялась — Степан никогда не был особенно нежным. Но сейчас он прижал её к себе, как в детстве, и сказал:
— Спасибо вам, доченьки. Спасибо всем.
Дочери переглянулись. Света первой шагнула вперёд и тоже обняла отца. За ней — Катя, Оля, Надя, Люба, Галя, Таня. Все восемь окружили его, обняли, прижались. И он стоял в центре, окружённый дочерьми, и чувствовал, что ничего больше ему не нужно.
Никогда не нужно было.
В ту зиму Степан Митрофанович впервые за много лет не мёрз. Дом был тёплый, печь держала жар до утра. Дочери приезжали каждые выходные. Иногда все вместе, иногда по очереди. Привозили продукты, лекарства, новые книги. Света купила ему большой телевизор, хотя он сначала отказывался.
— Ты будешь смотреть новости, — сказала она строго. — И футбол.
— А я не люблю футбол, — возразил он.
— Тогда будешь смотреть про природу. Я выбрала канал, где показывают лес.
Степан хмыкнул, но не спорил.
Весной к нему приехал сосед Егорыч. Тот самый, что смеялся когда-то в бане. Стоял у калитки, разглядывал новый дом, и на его лице читалось удивление.
— Здорово ты, Степан, отстроился, — сказал он. — Красиво. Дочерям, значит, спасибо?
— Им, — ответил Степан.
— А мои, — Егорыч вздохнул, — и не звонят почти. Двое сыновей, один в Москве, другой в Питере. Деньги шлют, конечно. Но сами не едут. Всё заняты.
Степан помолчал.
— Богатый ты, Степан, — вдруг сказал Егорыч. — Богаче меня. У меня сыновья, а ты… тебе завидуют все в деревне.
— Чему завидовать? — удивился Степан.
— А тому, что о тебе заботятся. Что ты не один. Что дом тебе построили. Что приезжают. Это и есть богатство, Степан. А деньги — они пыль.
Степан посмотрел на калитку, где уже маячила машина Светы — она приехала раньше других, с пирогами. Он улыбнулся.
— Деньги — пыль, — повторил он. — Верно говоришь, Егорыч.
Они посидели на лавочке, помолчали. Потом Егорыч ушёл, а Степан остался ждать остальных дочерей. Они приехали все. И как всегда — с шумом, с криком, с объятиями, с пирогами и смехом.
Степан сидел во главе стола, смотрел на свои восемь дочерей, на их мужей, на внуков, на правнуков, и думал о том, что когда-то он считал себя неудачником. Он ждал сына. Он переживал, что род прервётся. А теперь — он был самым счастливым человеком на свете.
Когда вечером все разъехались и дом погрузился в тишину, Степан вышел на крыльцо. Сел на ступеньку, закурил. Посмотрел в поле, которое темнело под звёздным небом.
И вдруг он услышал голос Анны. Тот самый, который он помнил всю жизнь.
— Ну что, Степа? — спросил голос из прошлого. — Доволен теперь?
Он выдохнул дым и усмехнулся.
— Доволен, Анюта. Доволен.
Он докурил, потушил папиросу о подошву сапога, поднялся и вошёл в дом. Дом был тёплый и светлый. Через окна струился лунный свет. На столе остался недопитый чай. В углу лежала вышитая скатерть с красными маками.
Степан Митрофанович прожил ещё десять лет.
Он умер на восемьдесят шестом году жизни, сидя на том же крыльце, глядя на поле. Утром дочери нашли его с лёгкой улыбкой на лице.
Они похоронили его рядом с матерью, на деревенском кладбище. А дом оставили общий — летняя дача для всей семьи.
Каждое лето они собирались там — все восемь, с мужьями, детьми, внуками. Ставили длинный стол во дворе, стелили скатерть с красными маками, пили чай и вспоминали отца. И смеялись так же громко, как когда-то, когда были маленькими девочками.
А соседи, проходя мимо, качали головами и говорили:
— Счастливый был мужик. Восемь дочерей — и ни одного сына. А вот поди ж ты — счастливее всех.
И никто уже не смеялся над Степаном Митрофановичем.
Все завидовали.
Конец.
