Часть 2
Габриэль кивнул отцу, механически поднес бокал к губам, но не сделал ни глотка. Шампанское пахло так же, как в прошлом году, как и всегда, — но вкус, если бы он решился попробовать, наверняка показался бы ему пеплом.
Элоиза уже была в центре внимания. Её смех, лёгкий и уместный, разносился по гостиной. Тётя Катрин, та, что вечно искала мужа для своей старшей дочери, с восхищением рассматривала кольцо Элоизы. Двоюродный брат Оливье, вечно погружённый в биржевые сводки, что-то говорил о грядущем слиянии. Всё шло своим чередом. Рождество у Делькуров — ритуал, отлаженный до секунды, как логистические цепочки его компании.
Но Габриэль смотрел сквозь них.
Он видел только глаза. Две пары глаз. Его глаза.
— Ты бледен, — сказала мать, подходя ближе и поправляя ему воротник. — Надеюсь, ты не переработал опять? Сегодня сочельник, Габриэль. Твоя невеста здесь. Будь любезен, улыбнись.
— Всё в порядке, мама.
Он выдавил улыбку. Этого было достаточно.
Но внутри него всё рухнуло.
Он подумал об Элиз. О том, как она стояла под остановкой, одна, с двумя детьми, в канун Рождества. Без него. Без его денег, которые она ни разу не попросила. Без его имени, которое она носила всего несколько месяцев и даже не взяла обратно, когда он ушёл. Где она живёт? Работает? Как она справлялась с двойней одна? Он сделал быстрый расчёт: она должна была родить через несколько месяцев после их разрыва. Она воспитывала их одна. Почти два года.
Он вспомнил тот день. Её лицо, когда она сказала: «Я беременна». Он тогда был на взводе. Только что провалил переговоры в Милане, на него давил совет директоров. И он крикнул: «Ты лжёшь, чтобы удержать меня. Это не моё». Он развернулся и ушёл. Через неделю он уже был в сингапурской командировке. Он заблокировал её номер. Он не вернулся.
Он просто вычеркнул её.
И теперь она стояла с его детьми под дождём.
— Габриэль, — голос отца вырвал его из оцепенения, — мы ждём тебя за столом. Твой тост.
Он моргнул. Большая столовая, залитая светом люстр. Серебро, хрусталь, белые скатерти. Тридцать пар глаз смотрели на него. Элоиза улыбнулась ему с противоположного конца стола, уже с бокалом в руке.
— Да, — сказал Габриэль. — Конечно.
Он поднялся, взял бокал, посмотрел на семью, на невесту, на идеально сервированный стол.
И открыл рот.
Тост не прозвучал.
Вместо этого он сказал:
— Мне нужно выйти.
Он вышел, не обернувшись. Схватил пальто, проигнорировал голос матери, который звенел, как разбитое стекло, и уже через минуту его «Бентли» снова мчался по мокрым улицам Парижа в сторону бульвара Осман.
—
Он нашёл её.
Она сидела на скамейке в небольшом сквере, метрах в ста от той остановки. Девочки уже спали, укрытые одним одеялом, положив головы ей на колени. Элиз держала в руках пластиковый стаканчик с чем-то горячим и смотрела на пустую детскую площадку.
Когда он подошёл, она не удивилась. Как будто ждала этого с того самого мгновения, когда их взгляды встретились в машине.
— Ты не ошибся, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Они твои.
Он сел рядом.
— Почему ты не сказала мне?
Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, сколько он не слышал никогда ни в одном голосе.
— Я сказала, Габриэль. Я сказала тебе, когда была на четвёртом месяце. Ты ушёл. Ты не взял трубку ни разу. Через месяц я родила преждевременно. Две девочки. Я была одна в больнице. Соседка принесла мне суп. Я назвала их Лиза и Сара. И я поклялась себе, что они никогда не узнают человека, который не захотел их знать.
В горле у него пересохло.
— Я был идиотом.
— Ты был трусом, — поправила она спокойно.
И он не стал спорить.
Они сидели молча. Ветер шевелил волосы спящих девочек. Одна из них, Лиза, что постарше на три минуты, пошевелилась и пробормотала что-то во сне.
Габриэль смотрел на их лица, на ресницы, на форму бровей — и видел себя. Свою мать. Свою улыбку, которую они унаследовали.
— Я всё разрушу, — сказал он. — Сегодня. Вечером. Скажу всё семье. Не ради себя. Ради них.
Элиз повернулась к нему впервые за весь разговор. В её глазах не было надежды. Только усталость и, может быть, слабая искра, которую она сама не хотела признавать.
— Ты не можешь просто вернуться, Габриэль. Ты не можешь сделать из них детали твоего плана. Они не логистика. Они живые.
— Я знаю.
— Ты знаешь? — она покачала головой. — Ты даже не знаешь, какая у них любимая сказка. Ты не знаешь, что Лиза боится темноты, а Сара — собак. Ты не знаешь, что я работаю на двух работах, чтобы оплатить их занятия по рисованию, потому что они обе хотят рисовать.
Он сглотнул.
— Научи меня.
Это прозвучало глупо. Смешно. Так говорят в фильмах, когда уже слишком поздно.
Но Элиз вдруг накрыла его ладонь своей. Холодной. Мокрой от дождя.
— Будь здесь. Не завтра. Не через месяц. Сейчас. Они проснутся через полчаса, и если ты скажешь им «здравствуй, я твой папа» — будь готов, что это слово будет значить всё.
Он кивнул.
—
В тот вечер он не вернулся в Нейи.
Телефон разрывался от звонков. Мать, отец, Элоиза. Сообщения с вопросами, с угрозами, с мольбами. Он прочитал их все, но не ответил ни на одно.
Вместо этого он сидел на полу крошечной квартиры в 11-м округе, где пахло супом и красками, а две девочки раскрашивали бумажного оленя, поглядывая на него с любопытством и робостью.
— Ты правда наш папа? — спросила Сара, та, что была смелее.
Габриэль опустился на колени и посмотрел ей прямо в глаза.
— Я очень хочу им быть. Если вы позволите.
Лиза смущённо улыбнулась, а Сара протянула ему оранжевый фломастер.
— Тогда раскрась рога. Мама говорит, что у тебя красиво получается, когда ты стараешься.
Он засмеялся. Впервые за два года.
Элиз стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку. Она не улыбалась, но в её взгляде больше не было льда.
— Ты всё ещё должен позвонить им, — сказала она тихо. — Твоей семье. Элоизе.
— Завтра, — ответил он. — Сегодня я с ними.
И он взял фломастер.
—
Эпилог
Через год, на следующее Рождество, в той же гостиной в Нейи, но уже без идеальных скатертей и без двадцати лишних родственников, Габриэль сидел на полу с двумя девочками, которые уже смело называли его «папой». Марианна, его мать, сначала холодная и растерянная, теперь молча приносила им печенье и поправляла Саре воротник.
Элоиза ушла из его жизни тихо, без скандала. Она нашла того, кто не искал в ней декорацию.
А Элиз… Элиз осталась.
Она сидела в кресле у камина, с чашкой кофе, и наблюдала за тем, как Габриэль с серьёзным видом обсуждал, какого цвета должны быть рога у оленя в этом году.
— Ты уверен, что это не будет слишком розово? — спросил он у Сары.
— Папа, — вздохнула та, закатывая глаза, — розовый — это всегда правильно.
Он поднял взгляд на Элиз. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой.
И он понял, что это Рождество — самое настоящее из всех, что у него были.
Потому что идеально — это не когда всё красиво. А когда ты дома.
Конец.
