Часть 2. Финал
Я сделала глубокий вдох. Вспомнила слова маэстро Делонэ: «Вы остаетесь дома. Вы ничего не выпускаете».
Я вышла на крыльцо, скрестила руки на груди и сказала спокойно, как будто приглашала на чай:
— Заходите. Но только без вещей.
Камилла рассмеялась. Отец хмуро смотрел в землю. Мать отвела взгляд.
— Ты что, не поняла? — сестра ткнула пальцем в бумагу. — У меня есть право на половину. Я вызываю полицию.
— Вызывай.
Она набрала номер. Я слышала, как она объясняла дежурному, что «сестра незаконно удерживает имущество, принадлежащее мне по нотариальному акту». Через двадцать минут подъехал патруль.
Двое полицейских выслушали Камиллу, посмотрели на её «претензию», потом повернулись ко мне.
— Мадам, предъявите, пожалуйста, ваши документы на дом.
Я зашла в гостиную и вернулась с нотариальным актом о дарении, подписанным моими дедушкой и бабушкой, с печатью и регистрационным номером.
Полицейский сравнил даты, фамилии, номера. Затем посмотрел на бумагу, которую держала Камилла.
— Это не оригинал, — сказал он. — И даже не заверенная копия. Нам нужен оригинал из реестра.
Камилла побледнела.
— Но… моя мать подтверждает, что этот акт существует!
Мать открыла рот, но ничего не сказала. Отец положил руку ей на плечо — не для поддержки, а чтобы заставить замолчать.
Полицейский пожал плечами:
— Если у вас есть оригинал — приносите в участок. А сейчас мы не можем никого выселять. Это частная территория, и у мадам Элизы есть право собственности, подтверждённое официальным документом.
Патруль уехал.
Камилла стояла красная, как помидор. Человек с табличкой «ПРОДАЁТСЯ» уже спрятал её за спину.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она. — Я подам в суд.
— Подавай, — ответила я. — Только предупреждаю: у меня есть заключение нотариуса о том, что твой документ — подделка. И там же указано, что в день его подписания дедушка лежал в больнице после инсульта.
Тишина стала тяжёлой.
Отец поднял голову. Впервые за всё время он посмотрел на Камиллу не с гордостью, а с вопросом.
— Ты сказала, что это прислал нотариус из Виллербана.
— Так и есть! — выкрикнула она.
— Тогда почему дедушка подписывал его в Гренобле, будучи прикованным к кровати?
Камилла замялась. Мать закрыла глаза.
— Камилла, — голос отца дрогнул. — Где ты взяла эту бумагу?
— Это неважно!
— Очень важно. Потому что если это подделка — мы все в ответе.
Она молчала. Тогда мать, наконец, сказала:
— Это я попросила знакомого юриста составить… проект. Думала, если Элиза увидит документ с печатью, она испугается и уступит. Мы не хотели доводить до суда.
Я посмотрела на мать. Впервые я видела её не властной, а просто уставшей.
— Ты подписала это с Камиллой?
— Да.
— А у тебя, — повернулась я к отцу, — ты знал?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я знал, что они хотят тебя убедить. Но не знал, что подделывают документы. Я думал, это просто… сильный аргумент.
— Сильный аргумент, — повторила я. — Это называется мошенничество. Если я подам заявление — по статье о подлоге, срок — до трёх лет.
Мать побледнела.
— Ты не станешь…
— Не стану, — сказала я. — Но только при одном условии.
Все уставились на меня.
— Вы публично отказываетесь от любых претензий на этот дом. Письменно, у моего нотариуса. И больше никогда не приходите сюда с угрозами. Если кто-то ещё раз появится с грузовиком или табличкой — я сразу звоню не в полицию, а в прокуратуру.
Камилла начала было возражать, но отец оборвал её:
— Хватит.
Он взял сумку, достал блокнот и написал от руки: «Я, Марк, и моя супруга Надин, а также наша дочь Камилла, отказываемся от любых притязаний на дом, принадлежащий Элизе. Подписи».
Камилла бросила на меня взгляд, полный ненависти, но расписалась. Мать расписалась, дрожа. Отец поставил подпись последним.
— Поехали, — сказал он глухо.
Они сели в машину. Человек с табличкой сел в грузовик. Я смотрела, как они уезжают, и не чувствовала ничего, кроме тишины.
На следующий день я приехала к маэстро Делонэ. Она взяла моё заявление о том, что я не желаю преследовать семью, но прошу зафиксировать отказ от претензий у нотариуса.
— Вы очень великодушны, — сказала она.
— Нет, — ответила я. — Просто я теперь знаю цену словам. И цену подписям.
Через три недели я поменяла замки и поставила камеру на калитке. Я больше не ждала, что семья «поймёт» или «извинится». Я перестала быть той, кто понимает, платит и не скандалит.
Я стала той, кто защищает свой дом.
А дом, кстати, остался моим. И только моим.
Конец.
