Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
Свет. Резкий, белый, больничный. Голоса. Чей-то мужской голос, требовательный и встревоженный:
— Оксана! Оксана, вы меня слышите?
Я открыла глаза. Надо мной склонилось лицо незнакомого мужчины — врач, судя по белой накидке. Рядом стояла медсестра с капельницей в руках. Я была в больничной палате. Вокруг пахло лекарствами, стерильностью и чем-то металлическим.
— Где мой сын? — выдохнула я, и голос сорвался на хрип. — Где Матвей?
Врач и медсестра переглянулись. В этом взгляде было что-то, отчего мое сердце пропустило удар.
— Оксана, — сказал врач медленно и осторожно, будто разговаривал с ребенком, — вы были без сознания почти двое суток. Скорая приехала вовремя. Соседи вызвали — услышали крик ребенка и не открывающуюся дверь. Вы перенесли тяжелый послеродовой сепсис, начался септический шок. Еще пара часов — и мы бы не успели.
— А сын? — перебила я, не в силах ждать.
Врач снова посмотрел на медсестру. Та опустила глаза.
— Ребенок жив, — сказал он, и в этих словах я услышала что-то, от чего холод пробежал по спине. — Но он был один в квартире больше двух суток. Соседи сломали дверь, когда вы уже были без сознания. Его нашли голодным, переохлажденным, с высокой температурой… Он в реанимации.
Мир перестал существовать.
Я не слышала ничего, кроме шума в ушах. Матвей — мой маленький, мой крошечный мальчик, который еще даже не научился улыбаться, — лежит в реанимации. Один. В холоде. Голодный. Без меня.
А его отец в это время поднимал бокалы за свою свободу.
— Я хочу к нему, — сказала я, пытаясь встать. Ноги не слушались, руки тряслись, капельница дернулась, но я все равно попыталась подняться. — Я должна быть рядом с ним.
— Вы не можете вставать, — твердо сказал врач. — Ваше состояние критическое. Сепсис мог задеть внутренние органы. Мы боремся за вашу жизнь. Если вы сейчас сорвете капельницу — мы потеряем вас обеих.
Обеих.
Слово ударило в грудь, как пуля.
Я закрыла глаза. Слезы потекли по щекам, но я не чувствовала их. Я чувствовала только одно: ненависть. Холодную, ясную, как лезвие. Не к себе. К нему.
К Денису.
На следующий день он пришел.
В палату вошел, как к себе домой, без стука, без разрешения. На лице — растерянность, в руках — букет цветов, которые он, скорее всего, купил в ларьке по дороге.
— Оксана, — сказал он и попытался улыбнуться. — Что случилось? Я приехал, а квартира пустая, соседи говорят, тебя увезли… Я ничего не понимаю.
Я смотрела на него. На этого человека, который три дня праздновал свой день рождения, пока я умирала на полу в детской, пока наш сын плакал от голода и холода. На этого человека, который не взял трубку, не прочитал сообщения, не почувствовал, что что-то не так.
Я смотрела на него — и не узнавала.
— Ты не понимаешь? — переспросила я, и голос мой был тихим, очень тихим. — Правда не понимаешь, Денис?
Он замялся, переступил с ноги на ногу.
— Я же сказал тебе, я был в горах, там связь плохая. Я звонил, но ты не брала трубку…
— Плохая связь? — я усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что даже медсестра, стоявшая у двери, вздрогнула. — Ты выкладывал видео в соцсети. Ты поднимал бокал за свою свободу. Ты говорил, что домашние проблемы подождут. Ты не звонил мне, Денис. Ты наслаждался жизнью.
Он побледнел.
— Оксана, я… я не знал, что все настолько серьезно…
— Ты не знал, — повторила я. — Потому что тебе было все равно. Ты ушел, когда я просила тебя о помощи. Ты закрыл дверь, когда я падала. Ты выбрал виски и горы вместо нас.
Я помолчала, собираясь с силами. Потом сказала:
— Матвей в реанимации. Он был один двое суток. Двое суток, Денис. Если бы не соседи, если бы они не услышали его крик… Он бы умер.
Денис замер. Цветы выпали из его рук и упали на пол.
— Он… он жив? — выдавил он.
— Да, — сказала я. — Но я пока не знаю, что с ним будет. Врачи говорят, что последствия могут быть серьезными. Он переохладился, у него началась пневмония, его иммунитет — у ребенка, который родился десять дней назад, нет иммунитета, Денис! А ты смеялся со своими друзьями.
Он шагнул ко мне, протянул руку, но я отдернулась.
— Не прикасайся ко мне, — сказала я ледяным голосом. — Ты больше не муж мне. Ты даже не отец своему ребенку. Отец не бросает умирающую жену и новорожденного сына ради вечеринки. Отец не говорит: «не звони, если квартира не горит».
— Оксана, я люблю тебя…
— Нет, — перебила я. — Ты любишь себя. Ты всегда любил только себя. Я думала, что ты изменишься, когда родится ребенок. Я думала, что ты повзрослеешь. Но ты остался тем же эгоистом, который ставит свои желания выше жизни своей семьи.
Я повернулась к стене и закрыла глаза.
— Уходи, — сказала я. — Я подам на развод. Я требую, чтобы ты подписал отказ от родительских прав. Ты не заслуживаешь быть отцом Матвея. И не смей приближаться к нам. Никогда.
Денис стоял молча. Потом я услышала его шаги к двери. На пороге он остановился.
— Оксана… прости меня.
Я не ответила.
Дверь закрылась.
Прошло три недели.
Матвея перевели из реанимации в обычную палату. Он был слабым, худеньким, с синевой под глазами и капельницей в руке, но он дышал. Он жил. Каждый день я сидела рядом с его кроваткой, держала его крошечную ручку и молилась. Я не была религиозной, но теперь я молилась — тому, кто наверху, своей бабушке, мотанке, которая осталась дома, — всем, кто мог услышать.
Я поклялась себе: он выживет. Он вырастет. И он никогда не узнает, что такое быть брошенным.
Я подала на развод. Денис не стал спорить. Он подписал все документы, согласился на развод, не пытался забрать ребенка. Может быть, ему было стыдно. Может, он просто не хотел возиться. Какая разница?
Я продала квартиру. Ту самую, где пахло борщом, где на комоде стояла мотанка, где на полу я теряла сознание, пока мой муж праздновал жизнь. Я не могла там больше жить. Каждый уголок напоминал мне о том дне.
На вырученные деньги я купила небольшую квартиру в другом районе. Маленькую, светлую, с большим окном, выходящим во двор с деревьями. Я обустроила детскую сама — без чьей-либо помощи. Повесила новые занавески, купила новую кроватку, поставила на полку новую мотанку — мне прислала ее тетя из деревни, сказала, что это принесет удачу.
И каждый вечер, когда Матвей засыпал, я сидела рядом с его кроваткой, смотрела на его маленькое личико и чувствовала невероятную, почти болезненную любовь.
Он выжил.
Мы выжили.
И мы больше никому не позволим нас бросить.
Через полгода я вышла на работу. Матвей пошел в ясли. Я работала удаленно, водила его на развивашки, читала ему книжки на ночь, пела ему песни, которые когда-то пела мне моя мама.
Он рос. Он улыбался. Он тянул ко мне свои маленькие ручки и говорил «мама» — первое слово, которое он выучил.
И однажды, когда я вечером сидела на кухне с чашкой чая и смотрела на спящего сына через открытую дверь, я поняла: я счастлива.
Несмотря ни на что. Вопреки всему.
Потому что я — мать. И я — сильная. И никто, слышите, никто больше не посмеет сказать мне, что я мешаю отдыхать. Никто не посмеет закрыть дверь, когда я прошу о помощи.
Я больше не та женщина, которая упала на пол в детской и не смогла подняться.
Я та женщина, которая встала.
И пошла дальше.
С сыном.
Без него.
—
Конец.
