Я набрала 112, не вытирая лица. Компот капал на пол, на клавиши телефона. Алла Петровна стояла с пустой кастрюлей в руках и смотрела на меня с недоумением, будто я сошла с ума.
— Ты что делаешь? — спросила она, но голос её дрогнул.
— Вызываю полицию, — ответила я ровно. В трубке уже ответили. — Здравствуйте, меня облили кипятком… Нет, не кипятком, компотом. Но это нападение. Я хочу подать заявление.
— Ты сдурела?! — Алла Петровна швырнула кастрюлю в раковину. — Какую полицию? Я твоя свекровь!
Я повернулась к ней спиной и продолжила разговор. Назвала адрес, сказала, что нападавшая — пожилая женщина, но вменяемая и агрессивная. Оператор сказала ждать наряд.
Алла Петровна заметалась по кухне. Она попыталась выхватить у меня телефон, но я отступила на шаг, и она не рискнула приближаться. Тогда она бросилась к своей сумке, достала мобильник и начала звонить Вадиму.
— Вадим! — закричала она в трубку. — Твоя жена с ума сошла! Она полицию вызвала! На меня! Приезжай немедленно!
Я слышала, как на том конце что-то взорвалось — голос Вадима, удивлённый и раздражённый. Он что-то спросил, мать затараторила: «Она меня в тюрьму хочет посадить! Из-за компота!»
Я вышла в прихожую, открыла входную дверь, чтобы полиции было легче войти. Села на банкетку, достала влажные салфетки и начала вытирать лицо. Пальцы дрожали, но внутри было странное спокойствие. Будто я наконец сделала то, что должна была сделать годы назад.
Полиция приехала через пятнадцать минут. Двое — сержант и старший лейтенант, молодой, но с усталым лицом. Они вошли, оглядели кухню. Компот ещё не высох на полу, на столешнице, на моей блузке. Алла Петровна уже сидела на стуле, сложив руки на груди, и изображала оскорблённую старушку.
— Что случилось? — спросил старший лейтенант.
Я встала. Голос звучал твёрже, чем я ожидала:
— Меня облили компотом. Намеренно. Без причины. Это нападение.
— Она меня провоцировала! — вскинулась Алла Петровна. — Красится, как шалава, весь день в наушниках, мужа не кормит, а я её за это — а она полицию!
— Гражданка, вы признаёте, что облили потерпевшую жидкостью? — спросил полицейский.
— Ну облила. И что? Я её вырастила, я имею право!
Старший лейтенант вздохнул и полез в планшет:
— Напишем заявление. Вы, — он кивнул мне, — пройдёте на освидетельствование, снимут побои, если есть. Это административное правонарушение. Может быть, уголовка — если суд квалифицирует как хулиганство или умышленный вред здоровью.
Алла Петровна побледнела:
— Какое хулиганство?! Я пенсионерка!
— Пенсионеров тоже привлекают, — спокойно ответил полицейский. — Если потерпевшая настаивает.
Я кивнула:
— Настаиваю.
В этот момент в коридоре громко хлопнула дверь. Влетел Вадим. Он был в такси без формы, в футболке и домашних штанах — видимо, бросил смену и примчался. Запыхавшийся, злой, красный.
— Что здесь происходит? — заорал он с порога.
Я повернулась к нему:
— Твоя мать плеснула в меня компотом. Я вызвала полицию. Пишу заявление.
— Ты что, дура?! — он схватил меня за локоть. — Ты мою мать в полицию тащишь?
Я вырвала руку:
— Не трогай меня. И не смей так со мной разговаривать.
Полицейский шагнул между нами:
— Молодой человек, не приближайтесь к потерпевшей. Она подала заявление. Если будете препятствовать — поедете с нами.
Вадим опешил. Он переводил взгляд с меня на мать, на полицейских, и вдруг как-то сник. Я видела это: он понял, что сейчас всё серьёзно, что его мать — не жертва, а нарушительница, а я — не та, кого можно сломать.
Я села за кухонный стол, где полицейский уже разложил бланки. Алла Петровна заскулила: «Меня посадят, сынок, защити». Вадим попытался заговорить со мной шёпотом, но я подняла руку:
— Не надо, Витя. Ты выбрал сторону три недели назад, когда сказал «привыкни». Ты выбрал её. Я выбираю себя.
Заявление было написано. Меня отвезли в травмпункт — зафиксировать следы компота на одежде и коже. Следов ожога не было, компот остыл, но сам факт нападения был зафиксирован. Я написала заявление в двух экземплярах.
Вернувшись в квартиру за вещами, я застала тишину. Вадим сидел на диване, голова опущена. Аллы Петровны не было — она ушла к соседке. Я молча прошла в спальню, достала чемодан, начала складывать вещи. Вадим вошёл, остановился в дверях.
— Наташ, я… я не знал, что она на такое способна.
— Теперь знаешь.
— Прости, я не защитил тебя. Я просто думал, что она брюзжит, а ты обижаешься из-за мелочей.
Я сложила джинсы, закрыла чемодан и посмотрела на него:
— Она не брюзжала, Витя. Она уничтожала меня каждый день. Сначала мелочами. Потом помадой. Потом — компотом. А ты смотрел в телефон. Ты не видел меня. Ты не хотел видеть. И теперь — я ухожу. Не из-за того, что она плеснула компот. А из-за того, что тебе было всё равно.
— Но я же сейчас…
— Сейчас — поздно. Я позвоню тебе, когда решу, что делать дальше. Но в этой квартире я больше не останусь ни минуты.
Она вышла, вызвала такси, уехала к подруге, которая жила в соседнем районе. Всю ночь она не спала, перебирала варианты: развод, съёмная квартира, подача заявления в суд.
Наутро ей позвонил Вадим. Молчал долго, потом сказал:
— Мама пошла к участковому, просит прощения. Говорит, что она не хотела, что сгоряча. Она уже выплакалась вся. Наташ, может, не будем доводить?
Я слушала и молчала. Потом ответила:
— Я не хочу её судить, Витя. Я хочу жить нормально. Но я больше никогда не буду жить под одной крышей с человеком, который считает себя вправе унижать меня. Если ты хочешь сохранить семью — мы будем искать своё жильё. И ты перестанешь быть маминым сынком. Ты станешь моим мужем.
Вадим молчал так долго, что я уже думала — бросил трубку. Но он сказал:
— Хорошо. Я согласен. Я сегодня же сниму квартиру. Мы начнём заново. Если ты простишь.
Я выдохнула.
— Я не прощаю, Витя. Я просто даю тебе шанс. Один. Если снова выберешь не меня — я уйду насовсем.
Через месяц мы снимали однокомнатную квартиру недалеко от метро. Маленькую, с кривыми стенами, но нашу. Алла Петровна присылала голосовые сообщения, плакала, просила прощения, но я не отвечала. Вадим встречался с ней раз в неделю, но уже не позволял говорить обо мне плохо.
Я сменила работу — ушла из колл-центра в небольшой интернет-магазин, стала помощником менеджера. Зарплата была чуть выше, и я могла позволить себе не только красную помаду, но и красивую сумку, и хорошее пальто. И никому не было до этого дела.
Красную помаду я носила каждый день. Даже дома. Не для ритуала. Для себя. Потому что я заслужила быть яркой. И потому что больше никогда не позволю никому плеснуть мне в лицо ни компотом, ни словом.
Однажды вечером Вадим пришёл с работы и положил на стол коробочку.
— Это тебе, — сказал он. — Я не знаю, правильно ли, но я хочу, чтобы ты знала: я теперь вижу тебя.
Я открыла. Там лежала красная помада — брендовая, дорогая, идеального алого оттенка. Я улыбнулась и накрасила губы прямо при нём.
— Спасибо, — сказала я.
Он обнял меня и прошептал:
— Наташ, я не хочу тебя терять.
— Не теряй, — ответила я. — Просто помни, что я — не твоя мать и не её тень. Я — твоя жена. И это требует уважения.
За окном зажигались фонари. В маленькой съёмной квартире пахло ужином, и впервые за долгие годы я чувствовала себя дома. Не в квартире Аллы Петровны, не в заёмных стенах — а в своём собственном мире, где я сама решаю, как жить, что носить и когда улыбаться.
Конец.
