Я вышла из дома, и ночной воздух обжёг мне лицо. В руке я сжимала пачку писем Диего — они были тяжёлыми, как приговор. Я села в арендованную машину и поехала не в отель, а в круглосуточное отделение нотариуса, которое нашла по навигатору.
Мне повезло: сеньор Эрнандес, пожилой нотариус с усталыми глазами, согласился принять меня в час ночи. Я выложила перед ним все документы: свидетельство о собственности на дом, которое я оформила на имя матери пять лет назад, копии моих банковских переводов за покупку и, наконец, письма Диего с подписанными предварительными договорами купли-продажи.
— Ваш брат не имеет права продавать эту собственность, — сказал нотариус, просматривая бумаги. — Во-первых, дом оформлен на вашу мать. Во-вторых, даже если бы он был на вас, без вашей подписи сделка ничтожна. Однако он уже взял задаток от риелтора. Это называется мошенничество.
— Я хочу, чтобы завтра утром вы были в этом доме с полицией, — твёрдо сказала я. — И с выселением.
Нотариус кивнул, и в его глазах мелькнула искра профессионального интереса.
—
На следующее утро я вернулась в дом в восемь часов. Марта открыла дверь в халате, с маской на лице, и раздражённо бросила:
— Ты уже здесь? Мать твоя в саду, поливает цветы.
Я молча вошла и села за кухонный стол. Через десять минут спустился Диего — в помятой футболке, с телефоном в руке.
— Инес, ты чего такая серьёзная? Кофе хочешь?
— Нет, — ответила я. — Я хочу, чтобы вы собрали вещи.
Он засмеялся.
— Не смешно. У нас сегодня встреча с риелтором в десять. Между прочим, я решил продать этот дом, и мама уже согласилась переехать в меньшую квартиру.
— Мама ничего не соглашалась, — сказала я, и голос мой прозвучал как лезвие. — Она боится тебя. Она спит в чулане с табуреткой вместо тумбочки. Ты превратил её в прислугу, Диего. И ты думаешь, я позволю тебе продать МОЙ дом?
Марта сняла маску и напряглась.
— Твой? Дом купила свекровь на свои сбережения!
Я усмехнулась и выложила на стол договор купли-продажи.
— Вот, смотри. Подпись — моя. Все платежи — с моего счёта. Шестьсот тысяч евро, заплаченных мной. Мама просто живёт здесь, потому что я хотела, чтобы у неё был дом. Ты же — просто квартирант. И даже не платишь за аренду.
Диего побледнел. Он схватил бумаги, пробежал по ним глазами, и его руки задрожали.
— Это не может быть правдой… Она сказала, что дом её…
— Она солгала, чтобы ты не мучил её своими придирками, — ответила я. — А ты не просто придирался. Ты засадил её в каморку.
В этот момент раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стоял нотариус Эрнандес с двумя полицейскими.
— Сеньора Моралес, — кивнул он мне. — Мы пришли для проведения процедуры выселения лиц, незаконно занимающих жилое помещение.
Марта закричала. Диего начал что-то говорить о «честности» и «родственной любви», но я не слушала. Я прошла мимо них в задний двор, где мама на коленях полола грядки с зеленью.
— Вставай, мама, — мягко сказала я, помогая ей подняться. — Идём в дом.
Она смотрела на меня испуганными глазами.
— Что случилось? А где Диего? Он будет злиться…
— Ему теперь будет не до злости, — ответила я. — Он уезжает. Навсегда.
—
В течение часа полиция контролировала сбор вещей. Диего и Марта паковали чемоданы в бешенстве, выкрикивая оскорбления. Я стояла у порога, скрестив руки, и не проронила ни слова. Когда они уже выходили, Диего обернулся и прошипел:
— Ты пожалеешь. Мать умрёт в одиночестве, потому что ты занята своей заграничной жизнью!
— Возможно, — спокойно ответила я. — Но она умрёт как хозяйка этого дома, а не как прислуга в углу. А ты, братец, умрёшь от жадности в какой-нибудь съёмной квартире. Прощай.
Дверь за ними закрылась. Я слышала, как завелась машина и уехала прочь.
—
Я обняла мать. Она плакала у меня на плече.
— Прости меня, дочка… я не хотела, чтобы ты знала. Я думала, что справлюсь. Они забрали мою комнату, потом мой телефон, потом моё достоинство… а я молчала, потому что боялась, что Диего разозлится и выгонит меня на улицу.
— Теперь он сам на улице, — сказала я, гладя её по голове. — И никто никогда больше не тронет тебя.
Я заказала строительную бригаду. Через неделю комнату Марты переделали в просторную спальню с большим окном, а каморку у прачечной снесли. Мама переехала в главную спальню, где висели семейные фотографии и стояли её любимые цветы.
Я осталась с ней на три месяца. Мы гуляли по утрам, пекли вместе пироги, смотрели старые фильмы. Она улыбалась — по-настоящему, впервые за много лет.
Перед моим отъездом обратно за границу я оформила на маму доверенность и открыла счёт, которого хватило бы на десять лет безбедной жизни. Я сказала ей:
— Если кто-то ещё попытается тебя использовать — звони мне. Я прилечу через сутки.
Она кивнула и обняла меня так крепко, как не обнимала с детства.
Когда я уезжала на такси в аэропорт, я оглянулась. Мама стояла на пороге собственного дома, в красивом платье, и махала мне рукой.
За её спиной в окне горел тёплый свет.
И я поняла: я не просто купила ей дом. Я вернула ей жизнь.
А брата и его жену я больше никогда не видела. Слышала только, что они перебрались в маленький городок и пытались судиться со мной, но проиграли все иски.
Справедливость восторжествовала.
И это был лучший подарок, который я могла сделать своей матери — и себе.
Финал.
