Когда Клер позвонила ему из коридора, её голос был едва слышен. Она сказала: «Мама умирает». Этьен ответил: «Я позвоню тебе позже». Она услышала, как он переговаривается с кем-то в кабинете. Женский смех. Она не спросила, кто это. Она повесила трубку, вошла обратно в комнату, взяла мать за руку и ничего ей не рассказала.
Теперь, сидя на этом стуле, она смотрела на Солен, на её живот, на жемчуг своей матери, и чувствовала только пустоту. Не боль. Не гнев. Пустоту, которая хуже всего остального, потому что она означала, что внутри неё больше нет места для сюрпризов.
— Я, Элен Мадлен Делатур, проживающая в Довиле, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещанием отменяю все предыдущие распоряжения.
Мэтр Рено читал ровным, бесстрастным голосом, как читал уже тысячи раз. Его глаза скользили по строчкам, не выдавая ни удивления, ни одобрения.
— Моей дочери Клер Делатур-Вернье я завещаю виллу «Эмбрён», всё её содержимое, включая произведения искусства, библиотеку и столовое серебро, а также все счета и ценные бумаги, открытые на моё имя в банке Dupont et Cie.
Клер сглотнула. Она знала эти счета. Они не были огромными. Достаточными, чтобы жить спокойно, но не более.
— Моему зятю, Этьену Вернье, я завещаю один евро.
В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как дождь стекает по стеклу. Этьен не шевельнулся. Его лицо окаменело. Он смотрел прямо перед собой, будто надеялся, что ослышался.
— Однако, — продолжал нотариус, переворачивая страницу, — ввиду особых обстоятельств, которые стали мне известны за три дня до моей смерти, я сделала дополнение.
Он поднял глаза на присутствующих.
— Дополнение, заверенное мной и двумя свидетелями, приложено к настоящему документу.
Солен перестала улыбаться.
Этьен побледнел. Не слегка. Не постепенно. Он побледнел так, как бледнеют люди, когда кровь отливает от лица мгновенно, оставляя кожу серой, почти прозрачной.
Клер заметила это. Она не знала, что он так умеет. Она думала, что знает все его выражения. Но этот — новый.
Мэтр Рено достал из папки плотный конверт цвета слоновой кости, запечатанный красным сургучом с гербом Делатуров — дуб и волна. Он взвесил его в руке, словно проверяя вес, и повернул к собравшимся.
— Я должен зачитать его вслух, как того требует закон.
Он сломал печать.
Этьен сделал движение, почти незаметное, — его правая рука сжалась в кулак на колене. Солен подалась вперёд. Пол Делатур, стоявший у камина, скрестил руки на груди. Он знал, что там было. Он сам был свидетелем.
— «Я, Элен Делатур, — начал читать нотариус, — пишу эти строки не из мести, не из горечи, а из последней обязанности матери перед дочерью.
В течение последних двенадцати месяцев я стала свидетельницей систематического разорения моего зятя Этьена Вернье. Он использовал имя моей дочери для получения кредитов, заложил имущество, которое ей принадлежало по праву, и вёл дела, которые я не могу назвать иначе как финансовыми махинациями.
Я имею доказательства.
Они приложены к настоящему письму в виде копий банковских переводов, электронных писем и подписанных договоров.
Кроме того, мне стало известно о существовании связи между Этьеном Вернье и некой Солен Марешаль, которая, как я установила, ждёт от него ребёнка. Эта связь длится не менее двух лет.
Я не осуждаю слабости. Я осуждаю ложь.
Поэтому я приняла решение: всё моё состояние, включая счета, недвижимость, акции и ценные бумаги, переходит к моей дочери Клер Делатур-Вернье.
За исключением виллы «Эмбрён», которая остаётся ей.
Но есть одно условие.
Условие, которое я записала отдельно».
Нотариус остановился. Он вытер лоб платком. В камине треснуло полено. Кто-то всхлипнул — то ли тётя, то ли двоюродная сестра. Клер не обернулась. Она смотрела на Этьена, который теперь смотрел в пол, на ковёр персидского узора, на свои собственные руки, сжатые до белых костяшек.
— «Условие, — продолжил мэтр Рено, — заключается в следующем: моя дочь Клер получит полный доступ ко всем моим активам только после того, как разведётся с Этьеном Вернье.
Этот развод должен быть оформлен в течение шести месяцев с момента моей смерти.
В противном случае всё переходит в фонд защиты прибрежных территорий Нормандии — организацию, которую я поддерживала многие годы.
Я не хочу, чтобы моя дочь оставалась с человеком, который предал её.
Я хочу, чтобы у неё была свобода.
Свобода, которую я сама обрела слишком поздно».
Мэтр Рено закрыл письмо.
Тишина длилась десять секунд.
Затем Солен встала. Её стул отодвинулся с резким звуком по паркету. Она схватила свою сумку — ту самую, из крокодиловой кожи — и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.
Дверь хлопнула.
Этьен поднял глаза. Он посмотрел на Клер. В его взгляде не было ни мольбы, ни раскаяния. Был страх. Чистый, животный страх человека, который только что понял, что всё, на что он рассчитывал, — деньги, положение, будущее — исчезло в одной фразе.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он. Голос его звучал хрипло.
Клер посмотрела на него. Она увидела мужчину, который двенадцать лет назад обещал ей любовь. Который целовал её на ступенях мэрии. Который сказал её матери, что будет беречь её как зеницу ока.
Она увидела мужчину, который врал ей каждый день последних двух лет.
Она вспомнила слова матери: «Никогда не жертвуй своим достоинством, лишь бы не остаться одной».
Она повернулась к нотариусу.
— Мэтр Рено, — сказала она тихо, но так, что её услышали все. — Я принимаю условия.
Этьен вскочил.
— Ты не имеешь права!
— Имею, — ответила Клер. Она не повысила голос. Она просто посмотрела на него, и в этом взгляде было столько спокойствия, что Этьен отступил на шаг. — Ты продал мою мать. Ты продал меня. Ты продал всё, что у нас было, за женщину, которая даже не осталась дослушать конец.
Она встала.
— Я подпишу все бумаги завтра утром.
Она взяла со стола конверт, который нотариус положил перед ней, — конверт с доказательствами. Не открывая, она засунула его в карман жакета.
Затем она подошла к двери, остановилась и обернулась.
— Пол, — сказала она дяде. — Спасибо тебе. За стул. За всё.
Старый магистрат кивнул.
— Твоя мать гордилась бы тобой, — сказал он.
Клер вышла.
Дождь всё ещё шёл. Она стояла на крыльце виллы «Эмбрён», вдыхая солёный воздух, слушая, как волны бьются о скалы внизу. Она не плакала. Она думала о том, что её мать знала. Знала всё. И молчала до самого конца, чтобы удар пришёлся в самый нужный момент — когда все собрались, когда не было пути назад.
Она подумала о жемчуге. О том, что она когда-нибудь снимет их с Солен. Может быть, завтра. Или через неделю. Когда всё уляжется. Когда она перестанет быть женой Этьена Вернье.
Она открыла телефон. Написала адвокату по бракоразводным процессам, чей номер давно лежал в её записной книжке.
Она написала: «Мне нужна ваша помощь. Завтра. Срочно».
И отправила.
Внутри, за дверями, слышался голос Этьена. Он требовал. Он угрожал. Он кричал. Никто не отвечал ему.
Клер закрыла глаза.
Впервые за много лет ей не было страшно.
Она была свободна.
