Алина продолжала складывать бельё — ровно, аккуратно, как складывала последние семь лет его футболки, его носки, его жизнь. Она не подняла головы, не улыбнулась, не сказала «привет». Только пальцы её на мгновение замерли над очередной стопкой — и снова двинулись дальше.
Роман скинул кроссовки, прошлёпал босиком в гостиную, бросил чемодан у кресла.
— Ну вы чего? Я же вернулся! — Он развёл руки, ожидая, что дети сейчас бросятся к нему. Миша, сидевший на ковре с конструктором, поднял голову, посмотрел на отца безразлично и снова уткнулся в детали. Полина, спавшая в коляске, даже не проснулась.
— А вы тут, я смотрю, скучаете, — хмыкнул Роман. — Ладно, давайте по-человечески. Алин, ты чего молчишь? Я привёз тебе магнитик. Ну? Радуйся.
Она наконец подняла глаза. Посмотрела на него — долго, внимательно, как смотрят на незнакомца в переполненном автобусе, которого случайно заметили и теперь пытаются вспомнить, откуда знают его лицо.
— Зачем? — спросила она тихо.
— Чего «зачем»? — Роман растерянно заморгал. — Магнитик привёз. На холодильник. С пальмой. Красивый.
— Нет, — Алина отложила бельё, встала с дивана. — Зачем ты вообще приехал? У тебя же был «ребут». Ты заслужил. Ты отдыхал. Зачем тебе мы?
Роман усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.
— Алин, кончай. Я же понимаю, ты обиделась. Но это глупо. Я тебе сто раз объяснял — мне нужен был отдых. Я же не навсегда уехал. Я на неделю.
— На неделю, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — А знаешь, что было за эту неделю?
— Ну… вы тут жили. Всё нормально. Дети целы. Ты цела. Чего ещё?
Она медленно подошла к кухонному столу, взяла свой блокнот. Открыла на той странице, где кривыми, злыми буквами было записано всё.
— Хочешь послушать? — спросила она, и голос её звучал пугающе спокойно.
— Что это? — он нахмурился.
— Дневник. Моей «отдыхательной» недели. — Она начала читать, глядя ему прямо в глаза:
— Понедельник. Полина проснулась в три ночи с температурой 38,2. Я вызвала скорую. Врач сказал — вирус. Сказал, что нужно наблюдать. Я сидела с ней до семи утра, а в семь пришла мама, чтобы я могла пойти в аптеку. Миша облил диван соком. Мама попыталась отстирать, но не получилось. Вечером я зашивала Полине платье, потому что она зацепилась за ручку коляски и порвала рукав.
Роман побледнел.
— Вторник. У Миши начался стоматит. Он не ел, не пил, кричал от боли. Мы поехали к педиатру. Стояли в очереди два часа. Полина устала и плакала. Я потеряла свою аптечку в поликлинике. Пришлось покупать новую. Вечером я поняла, что забыла оплатить интернет. Заплатила с телефона, потому что у меня оставалась тысяча на карте. Своя тысяча. Не твоя. Моя. Заработанная ночными мозаиками.
— Алин, прекрати, — голос Романа стал хриплым. — Зачем ты это делаешь?
— Среда. Я мыла полы в три часа ночи, потому что Полина вывернула на пол банку с вареньем. Миша обмочил кровать. И я поняла, что ты не звонил. Ты не написал. Ты ни разу не спросил, как мы. Зато в Инстаграме у тебя было двадцать семь новых фото. С лобстерами. С коктейлями. С девочками в бикини.
Она перевернула страницу и продолжила, не повышая голоса:
— Четверг. Я разговаривала с мамой. Она спросила: «Ты счастлива?» И я поняла, что не знаю, как ответить. Я посмотрела на себя в зеркало. Я выгляжу на сорок, хотя мне тридцать три. У меня круги под глазами, я похудела на три килограмма, потому что не успеваю нормально поесть. Мои руки в трещинах. И я поняла, что последний раз, когда ты назвал меня красивой, был… я даже не помню когда.
Роман молчал. Он стоял посреди гостиной, бледный, с виноватой улыбкой, которая медленно сползала с лица.
— Я отдыхала? — Алина закрыла блокнот и посмотрела на него в упор. — Скажи мне честно, Рома. Это был отдых?
— Алин, ну я же не знал… — пробормотал он. — Ты могла позвонить, сказать…
— Позвонить? — она рассмеялась — тихо, горько. — Ты даже трубку не брал. Я пробовала. В среду. Ты не ответил. Потом написала — прочитал и не ответил. Ты был занят. «Ребут», да?
Он переступил с ноги на ногу, провёл рукой по лицу.
— Я дурак, — сказал он наконец. — Я признаю. Я был не прав. Но я же приехал. Я же здесь. Мы же семья.
— Семья? — она подошла ближе. — А что это такое, Рома? Ты можешь мне объяснить? Семья — это когда один человек едет отдыхать, а другой остаётся зашивать детские платья в три часа ночи? Семья — это когда тебе говорят «твой день — сплошной отдых», хотя ты не спала больше трёх часов за ночь? Семья — это когда муж покупает один билет, потому что он «заслужил»?
— Хватит! — вдруг выкрикнул он, и в голосе его прозвучала злость. — Хватит меня пилить! Я тебя прошу — я устал, я вернулся, я хочу просто побыть в тишине, а ты мне устраиваешь истерику! Мы же взрослые люди!
Алина смотрела на него и вдруг перестала что-либо чувствовать. Ни боли, ни обиды, ни злости. Только пустота. Та самая холодная, глубокая пустота, которая заполнила её за эту неделю полностью, вытеснив всё остальное.
— Истерику, — повторила она. — Значит, я устраиваю истерику?
— Ну да! — он взмахнул руками. — Ты при мне никогда такой не была. Ты вечно молчала, всё терпела, а тут на тебя нашло. Ты устала — я понимаю, но не надо срываться на мне. Я ничего плохого не сделал!
— Ты ничего не сделал, — согласилась она тихо. — Именно это и есть проблема. Ты вообще ничего не сделал. Ни для меня. Ни для детей. Ни для нашей семьи. Ты просто живёшь рядом. Как сосед. Который иногда приносит магнитик с пальмой.
Роман открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов.
Алина повернулась и пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала сумку — ту самую, в которую она пару лет назад укладывала вещи, когда они ссорились в первый раз. Тогда она не ушла. Осталась. Потому что он просил. Потому что она верила, что всё наладится.
Теперь она не верила.
Она начала складывать вещи. Спокойно, без спешки. Свои джинсы, свои свитера, свои книги, которые он никогда не читал. Свои блокноты, свои кисти, свои краски.
— Ты что делаешь? — Роман стоял в дверях, растерянный и одновременно злой. — Алина, не дури. Ты куда собралась?
— К маме, — сказала она, даже не обернувшись. — Я ухожу.
— Надолго?
— Навсегда.
Он засмеялся. Нервно, срывающимся голосом.
— Алина, ну перестань. Это смешно. Куда ты пойдёшь? С двумя детьми? Ты без меня не справишься. Ты же не работаешь. У тебя нет денег.
Она обернулась. Посмотрела ему прямо в глаза — и в её взгляде было столько спокойной силы, что он невольно отступил на шаг.
— У меня есть деньги, — сказала она. — Я зарабатывала их по ночам, пока ты спал. Я копила. Я знала, что это пригодится. Ты даже не заметил, что я снимала деньги понемногу с твоей зарплаты? Или ты не смотрел на свои расходы?
— Ты воровала? — выдохнул он.
— Я забирала то, что мне принадлежало. За три года бесплатного труда. За три года, когда я была няней, поваром, уборщицей, врачом, психологом — для тебя и для детей. А ты мне платил магнитиками. Нет, Рома, я не воровала. Я просто больше не хочу быть бесплатной рабыней.
Она застегнула сумку, взяла на руки Полину, которая проснулась от шума. Потом подошла к Мише и взяла его за руку.
— Пойдём, сынок. Мы поедем к бабушке.
— Ты с ума сошла! — закричал Роман, когда она уже была в коридоре. — Ты бросаешь меня? Из-за какой-то ерунды? Мы же семья, Алина, вернись, я прощу твою истерику!
Она остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него — на этого красивого, загорелого мужчину, который так и не понял, что произошло.
— Это не истерика, Рома, — сказала она. — Это трезвое решение. Ты не простишь меня. Ты не имеешь права меня прощать. Я не виновата. Виноват ты. Но я даже не прошу тебя признать это. Я просто ухожу. Чтобы жить. Чтобы дети видели, что такое самоуважение.
— Алина, не уходи, — голос его сломался. — Я изменюсь. Я обещаю. Я больше не буду таким эгоистом. Только вернись.
— Ты обещаешь, — она горько улыбнулась. — Ты всегда обещаешь. После каждой ссоры ты обещал. И ничего не менялось. Ты обещал помогать с детьми — и не помогал. Обещал проводить выходные с нами — и уезжал на рыбалку. Обещал ценить меня — и покупал один билет. Сколько ещё нужно, Рома? Сколько?
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он. — Я правда люблю!
Она смотрела на него. Долго. До боли, до хруста в этой тишине. Потом тихо, почти ласково, словно разговаривала с ребёнком:
— Нет, Рома. Это не любовь. Это удобство. Я была тебе удобна. Как стиральная машина, которая не ломается. Как холодильник, который всегда полон. Ты не любил меня. Ты любил то, что я для тебя делала.
Она взяла ключи с тумбочки и открыла дверь.
— Пока, Рома.
— Подожди! — Он выбежал за ней на лестничную площадку. — Подожди, Алина! Я позвоню твоей маме! Мы всё решим! Я прощу тебя, я всё забуду!
Она не обернулась. Она спускалась по лестнице — с ребёнком на руках, с сумкой, с сыном, держащимся за её юбку. И впервые за много лет каждый её шаг был лёгким, как будто она сбрасывала с плеч тяжеленные, невидимые мешки.
Роман стоял на площадке и смотрел, как она уходит. Смотрел до тех пор, пока не услышал хлопок входной двери внизу.
— Алина! — крикнул он в пустоту.
Никто не ответил.
Он вернулся в квартиру. Прошёл на кухню. На столе лежал блокнот — открытый на последней странице. Он взял его дрожащими руками и прочитал:
«Я ухожу не потому, что зла. Я ухожу, потому что устала быть единственным взрослым в этой семье. Я ухожу, чтобы дети знали — мама тоже человек. Она тоже имеет право на отдых, на уважение и на любовь. Настоящую. А не ту, что измеряется магнитиками и одними билетами.
Прощай, Рома. Я тебя когда-то любила. Теперь я люблю себя. И детей. А тебя — уже нет».
Он сел на стул, который она купила на свою первую зарплату много лет назад. Положил блокнот на стол. И вдруг почувствовал — впервые за много лет — что-то, что не мог назвать. Не злость. Не обиду. Не горе.
Пустоту.
Ту самую пустоту, в которой она жила всё это время.
Он закрыл глаза и понял: она ушла. Навсегда. И он остался один в доме, который она строила, в жизни, которую она создавала, в пустоте, которую он сам же и вырезал.
А где-то на улице, под мартовским небом, Алина вела детей за руки. Миша смеялся, потому что снег таял под ногами и было весело. Полина спала на её плече, уткнувшись носом в мамину шею.
И Алина улыбалась.
Впервые за три года — по-настоящему.
—
Конец.
