Прошло ещё пять лет. Анна Степановна состарилась. Волосы стали совсем белыми, спина согнулась, руки дрожали. Но каждую субботу она всё так же надевала пальто, повязывала платок и шла к остановке. Теперь уже с палочкой. Медленно, переставляя ноги, останавливаясь каждые десять метров, чтобы перевести дыхание.
Соседи уговаривали:
— Ань, ну перестань. Ну зачем ты себя мучаешь? Тебе же трудно ходить.
— Трудно, — соглашалась она. — Но я должна. Вдруг она приедет, а меня нет? Что она подумает? Что я не ждала?
Она садилась на скамейку и смотрела на дорогу. Автобус подъезжал, открывал дверь, выпускал людей. Анна Степановна вглядывалась в каждое лицо. Но Лены не было.
Ни в ту субботу. Ни в следующую. Ни через год.
А потом — однажды в среду, не в субботу — к ней пришла соседка Матрёна и сказала:
— Ань, ты слышала? По телевизору показывали какую-то женщину из Москвы. Говорят, она с нашего района. И лицо у неё — вылитая ты в молодости.
Анна Степановна замерла. Рука с ложкой остановилась на полпути ко рту.
— Как зовут?
— Не помню. Но говорят, она теперь известная. Певица или актриса. Или модель. Я не разобрала, там шумно было. Но ты посмотри, может, повторят.
Анна Степановна не стала ждать повтора. Она оставила недоеденный суп, надела пальто и пошла к соседке, у которой был телевизор. Чёрно-белый, старенький, но работал.
— Включи, — попросила она. — Пожалуйста.
Соседка включила. Программа уже закончилась, шли новости. Анна Степановна сидела и смотрела на экран, боясь моргнуть.
И вдруг — на экране появилось знакомое лицо. Молодая женщина, лет сорока пяти, с длинными светлыми волосами. Она улыбалась, что-то рассказывала ведущему. На ней было дорогое платье, на шее — колье. Она говорила о своей новой выставке, о карьере, о жизни в Москве.
Анна Степановна узнала её. Сразу. По глазам. По улыбке. По тому, как она наклоняла голову, слушая собеседника.
— Лена… — прошептала она. — Леночка…
Женщина на экране говорила о том, какой трудный путь она прошла. Как уехала из маленькой деревни, как пробивалась, как работала по ночам, как её не замечали. И как она теперь — известный художник. Её картины продаются за границу, её приглашают на телевидение, о ней пишут газеты.
— Я всё делала сама, — говорила она. — Никто мне не помогал. Родные не поддерживали. Я одна. У меня никого нет.
Анна Степановна вздрогнула.
— Как это — никого нет? — тихо сказала она. — А я? Я есть.
Она сидела перед экраном до конца передачи. А когда передача закончилась, встала, поблагодарила соседку и пошла домой.
Дома она достала старую тетрадь, взяла ручку и написала на листе: «Елена Сергеевна Воронцова». Так назвали женщину в телевизоре. Это была фамилия мужа — она помнила, что Лена вышла замуж сразу после института.
— Воронцова, — повторила она вслух. — Художница. Известная.
На следующий день она пошла в сельсовет и попросила помочь найти телефон. Ей дали номер справочной. Она позвонила, назвала фамилию, город.
— Елена Сергеевна Воронцова, художница, — сказала девушка на том конце. — Есть контактный телефон её галереи.
Анна Степановна записала номер и долго смотрела на него. Потом набрала.
— Алло, — ответил женский голос. — Галерея «Арт-Москва».
— Мне нужна Елена Сергеевна, — сказала Анна Степановна. — Я хотела бы с ней поговорить.
— Она занята. Кто её спрашивает?
— Я… я её мать.
На том конце повисла пауза. Потом голос произнёс:
— Извините, но Елена Сергеевна не давала контактов матери. Она всегда говорила, что её мать умерла.
Анна Степановна замерла. Трубка выпала из рук. Она не плакала. Она просто сидела, глядя на телефон, и не могла пошевелиться.
Через неделю она написала письмо. Длинное, на трёх листах. Писала, что ждала тридцать лет. Что ходила на остановку каждую субботу. Что продала корову, чтобы найти её. Что не верила, что она умерла. Что просит ответить.
Письмо ушло в Москву.
Ответ пришёл через месяц. Короткий, на официальном бланке галереи:
«Уважаемая Анна Степановна! К сожалению, Елена Сергеевна не желает возобновлять общение с вами. Она просит вас не беспокоить её впредь. С уважением, администрация галереи».
Анна Степановна перечитала письмо трижды. Потом аккуратно сложила, убрала в шкаф и больше не ходила на остановку.
В следующую субботу соседи не увидели её у автобуса. И в следующую. И через год.
Она осталась дома. Работала в огороде. Топила печь. Варила суп. Иногда сидела на крыльце и смотрела на дорогу, но уже не ждала.
Она умерла через два года. Тихо, во сне. Соседи нашли её утром в понедельник — сидела на кровати, одетая, как будто собиралась куда-то идти. В руке она держала старую фотографию — Лена в ситцевом платье, с длинной русой косой, улыбающаяся на фоне деревенского дома.
Тётя Клава забрала фотографию, положила в гроб и тихо сказала:
— Летай, Аня. Летать тебе теперь легко.
А в Москве, через месяц, в одной из центральных галерей проходила выставка Елены Воронцовой. Она стояла в центре зала, принимала поздравления, улыбалась фотографам. На стене висела её новая картина — деревенская дорога, старый автобус, и женщина в платке на остановке.
— Это моя мама, — сказала она вдруг ведущему, который брал интервью. — Я нарисовала её по памяти. Она умерла, когда я была маленькой. Но я помню её всегда.
В зале аплодировали. А в маленькой деревне, за тысячу километров, на старой могиле Анны Степановны стояли свежие цветы. Тётя Клава поставила их утром и ушла, не оглядываясь.
Больше никто не ждал.
Конец.
