— За то, что жила с ним, — тихо ответила Антонина Васильевна. — За то, что позволяла себя унижать. Но ты это делала не потому, что ты слабая, Надя. Ты делала это потому, что ты верила. Верила, что он одумается. Что он вернётся прежним. И это не стыдно — верить в человека. Стыдно — продолжать верить, когда он доказал, что не достоин.
Надя молчала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.
— Я так боялась остаться одна, — призналась она. — Я так боялась, что никто меня больше не полюбит. Что я никому не нужна. Что я… что я сама во всём виновата. Что если бы я была лучше, добрее, терпеливее, он бы не стал таким.
— Детка, — Антонина Васильевна взяла её за руку. — Ты ни в чём не виновата. Ты не можешь изменить человека, если он сам не хочет меняться. Ты не можешь спасти того, кто не хочет спасаться. Это не твоя работа. Твоя работа — спасти себя.
Надя вышла из больницы через две недели. Антонина Васильевна помогла собрать вещи, вызвала такси, проводила до вокзала. В руках у Нади была одна сумка — то, что осталось от её жизни в том городе.
— Ты звони, — сказала соседка, обнимая её. — Если что — я всегда рядом. Хоть и далеко.
— Спасибо вам, Антонина Васильевна. За всё.
— Иди, Надюша. Иди и не оглядывайся.
Поезд тронулся. Надя смотрела в окно, как проплывают платформа, люди, столбы, дома. Город, в котором она выросла, где вышла замуж, где впервые полюбила и впервые предали, — оставался позади.
В Калуге её встретила тётка Вера. Женщина строгая, хозяйственная, без лишних слов взяла сумку, привела в комнату и сказала:
— Живи сколько надо. Работа есть. Устрою.
Надя устроилась продавцом в небольшом продуктовом магазине. Работа была нелёгкой — стоять за прилавком по двенадцать часов, общаться с покупателями, считать сдачу. Но она чувствовала: это её жизнь. Теперь она сама решает, как ей жить.
Через три месяца пришло письмо от Василия Николаевича. Короткое, на одном листе:
«Надя, здравствуй. Я навестил Игоря. Он лежит в больнице с пневмонией. Пьёт, не вылезая. Работу потерял, друзья разбежались. Он спрашивал о тебе. Я сказал, что ты уехала. Он заплакал. Сказал, что виноват перед тобой. Сказал, что если ты когда-нибудь простишь, он будет ждать. Я ответил: не жди. Ты сделала правильно, что ушла. Не возвращайся».
Надя перечитала письмо трижды. Потом положила в стол и пошла на работу. Она не заплакала. Внутри было пусто и спокойно.
Прошёл год. Надя вышла замуж снова. За простого мужчину, водителя грузовика, который заходил в её магазин по утрам за буханкой хлеба. Он был тихим, надёжным, без резких движений и громких слов. Каждое утро он оставлял ей на прилавке ромашку. Одну. Полевую.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она однажды.
— Чтобы ты улыбнулась, — ответил он и улыбнулся сам.
Они поженились через полгода. На свадьбе было немного гостей — тётка Вера, пара её сослуживцев, соседи. Надя стояла в белом платье, и впервые за долгие годы она чувствовала себя счастливой.
Она больше никогда не слышала об Игоре. Василий Николаевич умер через два года — от инфаркта. Мать Игоря переехала к сестре в другой город. А сам Игорь… говорят, он остался в том же городе, пил и жил в старой квартире, где когда-то они с Надей мечтали о машине и первом взносе за ипотеку.
Иногда по ночам Надя просыпалась от того, что ей снился его удар. Она просыпалась, обнимала своего мужа и думала: «Как я могла это терпеть? Как я могла позволить ему украсть у меня столько лет?»
Но ответ был прост: она терпела, потому что любила. Любила не его — того, кем он был когда-то. Того мальчишку, который дёргал её за косички и читал Пушкина на третьем свидании. И она простила его. Не за него — за себя. Чтобы жить дальше. Без страха. Без ненависти. Без боли.
Она снова могла улыбаться. И каждое утро, открывая глаза, она смотрела на мужа, на ромашку на подоконнике, на своё отражение в зеркале и шептала себе:
— Ты справилась. Ты ушла. Ты жива.
И это было главное.
Конец.
