ЧАСТЬ 2
Все головы повернулись к двери.
Там, на пороге, стоял Николас с двухлетней девочкой на руках. Рядом с ним, держась за его штанину, топтался мальчик лет четырёх в синей курточке с капюшоном. Тот самый, который только что крикнул.
Он отпустил штанину, сделал два шага вперёд и, глядя прямо на меня, повторил громче и радостнее:
— Мама! Ты здесь!
Я опустилась на колени, и он бросился ко мне, обхватив за шею.
— Привет, мой хороший. Я скучала.
— Я тоже! Папа сказал, ты на скучной вечеринке, но я всё равно хотел тебя видеть.
Николас поставил девочку на пол. Та, увидев меня, захныкала и протянула ручки:
— Мама!
Я взяла её на руки, прижала к себе и поцеловала в висок. Мальчик не отпускал моей ноги.
Тишина в комнате стала плотной, как бетон.
Я поднялась, держа дочь на бедре, и повернулась к семье.
Лицо моей матери было серым.
Клер смотрела на детей так, будто они материализовались из её кошмара. Рот у неё приоткрылся.
Тётя Вероника первой обрела голос:
— Это… чьи это дети?
— Мои, — ответила я спокойно. — Лена, два года. Максим, четыре с половиной.
Моя мать шагнула вперёд, покачиваясь.
— Элиз… что за глупая шутка? Ты не можешь…
— Не могу что? Иметь детей? Ты сама мне говорила это четыре года, мама. Но гинеколог написала «высокий риск и специальное наблюдение», а не «абсолютное бесплодие». Я прошла два курса ЭКО. Первый — неудачный. Второй — вот они.
Я кивнула на детей.
— Но почему… — прошептала Клер. — Почему ты ничего не сказала? Мы думали, ты страдаешь. Мы жалели тебя. Мы строили планы, как я буду делиться с тобой своим сыном, чтобы тебе было легче…
— Чтобы мне было легче? — мой голос не дрогнул. — Клер, ты встала перед тридцатью гостями и сказала, что я никогда не буду матерью. Ты решила, что имеешь право «одолжить» мне своего ребёнка, будто он вещь, которой можно заткнуть дыру в моей жизни. Вы все — каждый из вас — за эти четыре года ни разу не спросили меня, что я на самом деле чувствую. Вы создали свою версию «бедной Элиз» и кормились ею. Это было удобно. Это давало вам право быть добрыми и снисходительными, не замечая, что вы меня хороните заживо.
Моя мать заплакала. На этот раз иначе — горько, взахлёб.
— Но мы любили тебя…
— Я знаю, — сказала я. — Именно поэтому я молчала так долго. Я ждала, что однажды вы увидите меня, а не свою жалость. Сегодня утром я дала себе слово: если на этой вечеринке прозвучит хоть одна фраза о том, что я «сломанная» или «несчастная», я уйду. И покажу вам правду.
Я перевела взгляд на Клер. Она стояла с побелевшим лицом, прижимая руки к животу.
— Я не хотела тебя ранить, — выдавила она.
— Но ты ранила. Каждый раз, когда ты говорила «ты не понимаешь, потому что у тебя нет детей». Каждый раз, когда ты предлагала мне «заменить» материнство твоим сыном, будто дети — это социальная помощь. Ты не предлагала мне ребёнка. Ты предлагала мне утешительный приз.
Максим потянул меня за руку:
— Мама, а почему тётя плачет?
— Потому что ей грустно, малыш.
— А она не хочет посмотреть мою машинку?
Я улыбнулась сквозь комок в горле.
— Может быть, в следующий раз.
Николас подошёл ко мне и положил руку на плечо.
— Мы можем уехать, если хочешь.
— Нет, — сказала я. — Сначала я кое-что скажу.
Я посмотрела на всех: на мать, которая вытирала слёзы дрожащими пальцами; на тётю Веронику, прячущую глаза; на Клер, которая вдруг стала выглядеть совсем маленькой в своём салатовом платье.
— Я не хочу, чтобы вы извинялись. Я хочу, чтобы вы поняли: я не ваша проекция. Я не ваша жалость. Я не «женщина, которая не смогла». Я мать. Я предприниматель. Я женщина, которая сама выбрала свой путь. И я не позволю никому, даже семье, превращать меня в жертву моей же жизни.
Я поцеловала Лену в макушку, взяла Максима за руку.
— Мы уезжаем. Клер, я желаю тебе лёгких родов и здоровья малышу. Но если ты хочешь, чтобы мы с тобой были сёстрами, а не благотворительницей и бедняжкой — ты знаешь, где меня найти.
Я повернулась и пошла к выходу. Николас открыл передо мной дверь.
Максим обернулся и крикнул через плечо:
— Пока, все! У меня есть грузовик!
Кто-то из гостей нервно хихикнул. Но я не обернулась.
На парковке, когда я усаживала детей в машину, мать выбежала следом.
— Элиз! Подожди!
Я остановилась.
Она подошла, задыхаясь, и схватила меня за руку.
— Я… я не знала. Ты могла мне сказать.
— Я пыталась. Ты не слышала.
— Я хочу узнать их. Я хочу узнать моих внуков.
Я посмотрела на неё. Слёзы текли по её морщинам по-настоящему — впервые за многие годы.
— Для этого, — сказала я медленно, — тебе придётся увидеть меня. Настоящую. Не ту, что ты придумала.
Она кивнула, не в силах говорить.
Я закрыла дверцу машины, села на переднее сиденье и посмотрела в зеркало заднего вида. Дети уже возились с игрушками. Максим показывал сестре грузовик.
— Папа, — спросил он, — мы едем домой?
— Да, сынок, — ответил Николас, заведя двигатель.
— А к тёте мы ещё придём?
Я обернулась и погладила его по щеке.
— Если захочешь. Но только когда она перестанет быть тётей, которая тебя жалеет, и станет просто тётей, которая тебя любит. Чувствуешь разницу?
Он нахмурился, подумал и сказал:
— Не знаю, мама. Но я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, мой хороший. Больше всего на свете.
Машина выехала с парковки. Мимо проплывали виноградники Божоле, золотые в лучах предзакатного солнца.
Я положила руку на колено Николасу.
— Спасибо, что приехал.
— Всегда, — ответил он.
— Даже если они все теперь считают меня чудовищем?
— Они считают тебя сильной. Это им и страшно.
Я вздохнула, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Позади оставались гирлянды, пионы и жалость, которой я больше не позволяла себя кормить.
В зеркале заднего вида Максим обнимал сестру и напевал что-то про грузовики.
— Мама, — сказал он вдруг. — А когда мы будем в доме, ты расскажешь мне сказку?
— Обязательно.
— Про храбрую принцессу?
Я улыбнулась, открыла глаза и посмотрела на дорогу.
— Про самую храбрую, малыш. Про ту, которая научилась быть счастливой, даже когда все вокруг говорили ей, что это невозможно.
Машина свернула на шоссе, и дом — настоящий дом — ждал впереди.
КОНЕЦ.
