Часть 2
Габриэль стоял в дверях больничной палаты, бледный, как полотно. Я видела, как его руки дрожат, когда он закрывал за собой дверь и щёлкал замком. Он подошёл ближе, присел на край моей койки и заглянул мне в глаза — в единственный глаз, который не был скрыт повязками.
— Женевьева, — прошептал он. — Ты всё слышала?
Я кивнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, но я заставила себя говорить.
— Каждое слово.
Габриэль закрыл лицо руками. Я видела, как его плечи трясутся.
— Я не знал, — сказал он глухо. — Я знал, что он мудак, но чтобы такое… Я бы никогда не согласился ему помогать, если бы знал, что он задумал.
— Вы не виноваты, — ответила я. — Но теперь вы знаете. И вы можете мне помочь.
Он поднял на меня глаза — красные, полные отчаяния.
— Что ты хочешь сделать?
Я медленно, с трудом, приподнялась на локтях. Каждое движение отдавалось болью в обожжённой стороне лица, но я заставила себя сесть. Я должна была быть сильной. Сейчас — или никогда.
— Габриэль, — сказала я твёрдо, — я не собираюсь умирать. И я не собираюсь становиться его инвалидной женой-затворницей. Я хочу выжить. И я хочу уничтожить его.
Он вздрогнул.
— Это опасно.
— Я знаю. Но у меня нет выбора. Если я позволю ему всё сделать по его плану, я навсегда исчезну. Стану тенью в его доме, пока он будет жить с Сабриной и своим сыном. Я потеряю себя. Я уже потеряла троих детей из-за него.
Габриэль сжал кулаки.
— Что я должен сделать?
— Во-первых, — сказала я, — найдите мне лучшего пластического хирурга в стране. Не в США — за границей. Там, где его влияние не достанет. Я хочу, чтобы мне восстановили лицо. Настолько, насколько это возможно.
Он кивнул.
— Я знаю одного в Швейцарии. Он оперирует звёзд, у него репутация. Но это дорого.
— У меня есть деньги. Мои родители оставили мне наследство, о котором Кристиан не знает. Я не говорила ему, потому что хотела сохранить независимость. Видимо, интуиция меня не подвела.
Габриэль выдохнул с облегчением.
— Хорошо. Я всё организую.
— Во-вторых, — продолжила я, — мне нужно, чтобы вы собрали доказательства. Все. Записи разговоров, переписки, банковские переводы. Человек, который на меня напал, — найдите его, если сможете. Или хотя бы его следы. Всё, что связывает Кристиана с этим преступлением.
— Это будет трудно, но я попробую. У меня есть контакты в частных агентствах.
— И третье, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Вы должны сделать вид, что я всё ещё в коме. Что я не прихожу в сознание. Кристиан должен верить, что я полностью под его контролем. До тех пор, пока я не буду готова.
Габриэль побледнел ещё сильнее.
— Ты хочешь притворяться, пока он рядом?
— Да. И вы должны быть моим единственным союзником. Никому ни слова. Даже врачам — только тем, кому мы доверяем.
Он посмотрел на меня с уважением, смешанным со страхом.
— Ты невероятно сильная, Женевьева.
— Я не сильная, — ответила я тихо. — У меня просто нет выбора.
—
Следующие две недели были адом.
Я притворялась, что нахожусь в медикаментозной коме, когда Кристиан приходил в палату. Он садился рядом, брал меня за руку и говорил о своих планах — о том, как мы поженимся, как я перееду в его загородный дом, как он будет заботиться обо мне. Каждое его слово звучало как яд. Я сжимала зубы, чтобы не закричать, не разорвать повязки и не вцепиться ему в горло.
Он иногда приносил цветы. Однажды он принёс мои любимые пионы и поставил их на тумбочку.
— Скоро ты проснёшься, моя любовь, — шептал он. — И мы начнём новую жизнь. Обещаю, я сделаю тебя счастливой.
Я чуть не задохнулась от ненависти.
Но я молчала.
Габриэль действовал быстро. Через три дня он нашёл хирурга в Швейцарии — профессора Майера. Тот согласился провести операцию, но при одном условии: я должна приехать к нему лично и пройти полное обследование.
Проблема была в том, что Кристиан не отпускал меня от себя. Он нанял круглосуточную охрану, чтобы «защитить меня от фанатов». На самом деле — чтобы никто не мог вывезти меня из больницы.
Но Габриэль был умнее. Он подкупил одну из медсестёр. Ночью, когда охрана дремала, мне сделали инъекцию лёгкого снотворного, уложили на каталку, накрыли простынёй и вывезли через служебный выход. В машине меня ждал Габриэль.
— Ты готова? — спросил он.
— Да, — ответила я. — Поехали.
Нас ждал частный самолёт. Мы летели в Швейцарию, и я смотрела в иллюминатор на огни города, который становился всё меньше и меньше. Я покидала не только Колумбус. Я покидала свою старую жизнь. Ту наивную девочку, которая верила в любовь и доверяла мужчине, оказавшемуся монстром.
—
Операция длилась двенадцать часов.
Когда я очнулась, моё лицо было затянуто бинтами, и я чувствовала тупую, ноющую боль. Профессор Майер стоял рядом и улыбался.
— Всё прошло хорошо, — сказал он. — Повреждения были серьёзными, но нам удалось восстановить большую часть тканей. Потребуется несколько месяцев на заживление и реабилитацию, но я верю, что вы снова сможете смотреть на себя в зеркало без ужаса.
— Спасибо, — прошептала я.
— Но учтите, — добавил он серьёзно, — шрамы останутся. Они будут заметны, особенно если не делать дополнительных процедур. Но я сделал всё возможное.
Я кивнула. Я была готова к этому.
Следующие два месяца я жила в швейцарской клинике. Габриэль приезжал ко мне раз в неделю и докладывал о ситуации. Кристиан был в ярости — он объявил, что меня похитили, и полиция вела расследование. Но Габриэль умело подбрасывал ложные следы, уводя их в сторону. Агентство, которое он нанял, собирало улики: переписки Кристиана с Сабриной, с доктором Лоусоном, с человеком, который на меня напал. У нас был почти готовый компромат.
— Сабрина уже переехала в его дом, — рассказал Габриэль. — Она живёт там с Лео. Кристиан говорит всем, что она его экономка. Но соседи уже начали подозревать.
— Пусть думают, что победа за ними, — сказала я. — Чем увереннее они себя чувствуют, тем больнее будет падение.
—
Через три месяца я была готова.
Шрамы затянулись, но были заметны — тонкие, розовые полосы на правой щеке и виске. Профессор Майер сказал, что со временем они побелеют и станут менее заметными, но я решила не скрывать их. Они стали частью меня. Моей историей. Доказательством того, что я выжила.
— Габриэль, — сказала я перед отлётом. — Пора заканчивать.
— Ты уверена?
— Да. Я хочу увидеть его лицо, когда он поймёт, что всё рухнуло.
Мы вернулись в США. Я не появилась публично — сначала я связалась с лучшим адвокатом по уголовным делам в стране. Я передала ему все доказательства: записи разговоров Кристиана с доктором Лоусоном, его переписку с нападавшим, банковские переводы, показания Габриэля, показания медсестры, которая слышала его признание в больнице. Всё это было упаковано, как идеальный подарок на день рождения — для Кристиана.
А затем я вышла в свет.
Я появилась на пресс-конференции в Нью-Йорке. За столиком сидели я, мой адвокат и Габриэль. В зале было более ста журналистов.
Кристиан узнал о конференции за час до начала. Он звонил мне десять раз, но я не брала трубку. Он писал сообщения, умоляя не делать этого. Я удаляла их, не читая.
Когда я вышла к микрофону, в зале воцарилась мёртвая тишина. Моё лицо было открытым. Шрамы видны. Я не прятала их.
— Здравствуйте, — сказала я спокойно. — Меня зовут Женевьева Мур. И я здесь, чтобы рассказать вам, что на самом деле случилось со мной за неделю до свадьбы с Кристианом Прескоттом.
В зале начался шёпот.
Я достала из папки первую страницу документов.
— Кристиан Прескотт нанял человека, чтобы тот изуродовал моё лицо. Он хотел, чтобы я не смогла выйти за него замуж, потому что он планировал тайно жениться на другой женщине — Сабрине Лоусон. Его сыну Лео уже четыре года.
Среди журналистов раздались крики.
Я продолжала. Я рассказала всё: о выкидышах, о том, как доктор Лоусон (который оказался отцом Сабрины) изменял моё лечение, чтобы я не могла иметь детей, о том, как Кристиан планировал сделать меня своей пленницей и публичной женой, пока Сабрина и Лео жили бы в тени.
Закончив, я подняла взгляд на камеры.
— У меня есть неопровержимые доказательства. Записи разговоров, переписки, банковские переводы, показания свидетелей. Я передаю всё это в суд. И я требую справедливости.
Я не плакала. Я говорила твёрдо, как женщина, которая уже пережила ад и вышла из него победительницей.
—
Новость разлетелась мгновенно.
В тот же вечер полиция арестовала Кристиана в его доме в Лос-Анджелесе. Сабрина попыталась сбежать с Лео, но её задержали в аэропорту. Доктор Лоусон был арестован за медицинские махинации и соучастие в преступлении. Игорь, человек, который меня облил кислотой, был найден в Мексике и экстрадирован в США.
Суд длился два месяца. Я давала показания, сидя в зале суда, и каждый раз, когда я смотрела на Кристиана, я видела, как его уверенность тает с каждым днём. Он пытался отрицать, пытался строить из себя жертву, но доказательства были неопровержимы.
В итоге он был признан виновным в организации тяжкого преступления, мошенничестве, нанесении тяжких телесных повреждений и ещё дюжине пунктов. Ему дали двадцать пять лет тюрьмы.
Сабрина получила условный срок за соучастие, но Лео был передан под опеку государства, поскольку Сабрина была признана неспособной заботиться о нём. Я не хотела забирать мальчика — он был невиновен в том, что сделали его родители, но я не могла стать ему матерью. Однако я позаботилась о том, чтобы он попал в хорошую приёмную семью.
—
Прошёл год.
Я живу в Нью-Йорке, в небольшой квартире с видом на Центральный парк. Я открыла свой собственный фонд помощи жертвам домашнего насилия и людям, пострадавшим от кислотных атак. Моё лицо постепенно восстанавливается — шрамы становятся светлее, я научилась принимать их как часть себя.
Габриэль стал моим партнёром в фонде. Мы не любовники, мы союзники. Он искупил свою вину, помогая мне разрушить Кристиана, и я благодарна ему за это.
Однажды я получила письмо из тюрьмы. Кристиан писал: «Я тебя любил. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Прости меня».
Я прочитала письмо и сожгла его.
Простить? Нет. Я не прощаю его. Но я отпустила его. Он больше не часть моей жизни. Он — тень прошлого, которое я оставила позади.
Иногда я смотрю в зеркало и вижу шрамы. И я благодарна им. Благодарна за то, что они напоминают мне: я выжила. Я не сломалась. Я стала сильнее, чем когда-либо.
Моя жизнь продолжается. И в ней больше нет места лжи, предательству и боли. Только правда, свобода и надежда.
Конец.
