Я смотрела на его довольную физиономию, и где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло. Словно последняя ниточка, которая ещё держала меня в этом доме, лопнула с тихим, но отчётливым звуком.
— Игорь, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, даже для меня самой. — Сними халат. Он мой.
Он моргнул, удивлённо, будто я сказала что-то на иностранном языке.
— Да ладно, Марин, чего ты… Я просто на минутку…
— Сними. Халат. Сейчас.
В моём тоне не было истерики. Только сталь, которую я сама в себе не подозревала. Игорь нехотя стянул махровую ткань и бросил её на спинку стула, но в глазах его мелькнула тень — неуверенность, смешанная с обидой.
Я взяла халат, прошла в спальню и аккуратно повесила его на место. Потом достала чемодан. Самый большой, который стоял на антресолях.
Роман вошёл без стука, когда я уже складывала первые вещи.
— Ты что делаешь? — спросил он, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на испуг. Но только на секунду.
— Собираюсь, — ответила я, не оборачиваясь. — Ты же этого хотел? Или твой отец? Я выполняю ваше требование. Съезжаю.
— Марин, не дури, — он шагнул ко мне, попытался коснуться плеча, но я дёрнулась, и его рука повисла в воздухе. — Ты что, реально собралась уйти?
Я наконец повернулась к нему. В его глазах я увидела растерянность. И это было почти забавно — он правда не понимал, почему я не играю по его правилам.
— Роман, — сказала я медленно, чеканя каждое слово. — Ты поставил ультиматум. Я сделала выбор. Мне не нужна семья, которая угрожает мне моим же домом. Мне не нужен муж, который прячется за спиной отца. Я не собираюсь доказывать своё право на то, что уже принадлежит мне по закону.
Он замер. Кажется, впервые за эти дни он по-настоящему услышал меня. Но было поздно.
— Ты не можешь просто взять и уйти, — произнёс он тише. — Мы же… мы семья.
Я горько усмехнулась.
— Семья? Ты только что сказал мне «съезжай» из-за того, что я не хочу отдавать свою квартиру твоему брату. Какая же это семья?
Он молчал. В коридоре послышались тяжёлые шаги — Виктор Степанович тоже не утерпел. Он появился на пороге, сложив руки на груди, и окинул меня тяжёлым взглядом.
— Ну что, надумала? — спросил он с холодной насмешкой. — Или собираешься и дальше устраивать скандал из-за пустяка?
Я подняла чемодан и поставила его вертикально. Посмотрела на свёкра в упор.
— Виктор Степанович, я ухожу. — голос мой прозвучал ровно, без дрожи. — Но запомните. Эта квартира — моя. По всем документам. Я собираюсь подать на развод, и в суде я буду требовать признания вашего поведения давлением и попыткой захвата чужой собственности. Хотите проверить, как это выглядит со стороны?
Лицо Виктора Степановича дёрнулось. Он явно не ожидал такого поворота. Ни он, ни его сын не предполагали, что у меня хватит характера не просто сдаться, а ударить в ответ.
— Ты… ты не посмеешь, — выдавил он.
— Ещё как посмею, — ответила я и, не повышая голоса, добавила: — Я ночевать у подруги. На освобождение квартиры даю вам трое суток. С завтрашнего дня я найму адвоката. Удачи вам, господа.
И я вышла из собственной квартиры — впервые как гостья.
Ключи я оставила на тумбочке в прихожей, хотя могла бы и не оставлять. Я знала: квартира моя, и я вернусь, но уже другим человеком. Не женой, не невесткой, а хозяйкой. Хозяйкой, которая больше не позволит никому устраиваться в её доме как у себя — за её счёт, за её спиной и против её воли.
Закрывая за собой дверь, я услышала голос Романа, в котором вдруг прорезалось отчаяние:
— Марина! Постой!
Но я не остановилась.
Лестница, подъезд, холодный ветер на улице. Я шла вперёд, сжимая ручку чемодана, и впервые за много дней чувствовала не пустоту, а что-то странное, похожее на освобождение.
Телефон завибрировал. Сообщение от Романа: «Ты серьёзно?»
Я прочитала, усмехнулась и убрала телефон в карман. Ответила ему только через несколько часов, когда уже сидела в маленькой кухне подруги с чашкой горячего чая в руках.
Я написала одно слово:
«Серьёзно».
А потом добавила:
«Встретимся у адвоката. Завтра в десять».
Больше он не писал.
А я смотрела в окно на вечерний город и думала, почему не плачу. Наверное, потому, что слёзы — это когда теряешь что-то дорогое. А я ничего не теряла. Я просто наконец-то перестала отдавать куски себя тем, кто брал их как должное.
—
Конец первой части.
