Адвокат ответил через минуту: «Готово. Документы уже у нотариуса. Вступает в силу с сегодняшнего дня».
Я убрала телефон в карман и посмотрела на мать. Она стояла с победоносной улыбкой, ожидая, что я сейчас пристыжу Данило, извинюсь и уведу детей подальше от греха.
Вместо этого я подошла к Марийке, опустилась перед ней на колени и вытерла слёзы с её щёк.
— Ты моя дочь, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Родная. Неважно, что говорят другие. Ты — семья.
Мама скрестила руки.
— Прекрати эту сцену. Ты только позоришь себя.
Я выпрямилась и повернулась к ней.
— Нет, мама. Позор — это ты. Ты унизила ребёнка перед семьюдесятью пятью гостями. Ты объявила, что моя дочь не имеет права сидеть за этим столом. Но вот что я тебе скажу: этот стол, этот сад, этот дом — всё это принадлежит мне. Ты подписала дарственную отцу, когда он был болен. Ты взяла кредит, который погасила я. А затем ты передала право собственности на меня — по своей воле, собственноручно.
По толпе пронёсся шепот.
Мама побледнела, но сохраняла ледяное спокойствие.
— Это ложь. Твоя фантазия.
— У меня есть документы, — сказала я. — Нотариально заверенные. И письмо отца, где он пишет, что если ты когда-нибудь попытаешься лишить меня наследства или оскорбить моих детей, я имею полное право выставить тебя за ворота.
Она рассмеялась, но смех вышел нервным.
— Ты не посмеешь. Я твоя мать. Все знают, что я хозяйка этой усадьбы.
Тут я вытащила телефон и показала ей экран с официальным уведомлением от нотариуса.
— Сегодня утром я подала заявление о регистрации перехода права. Ты больше не владеешь этим домом, мама. С этой минуты ты здесь гостья. И только по моему приглашению.
Она открыла рот, но не издала ни звука.
Я обратилась к управляющему, который всё ещё стоял с тарелкой Марийки в руках.
— Поставьте тарелку на место. И добавьте ещё один прибор — для мужа моей сестры, который тоже приёмный, но, как видите, сидит за столом. И вообще, с сегодняшнего дня за этим столом нет «кровных» и «некровных». Есть только те, кого я люблю.
Управляющий кивнул и поставил тарелку обратно перед Марийкой.
Мама шагнула ко мне, её голос дрожал от ярости:
— Ты не посмеешь выгнать меня из моего же дома!
— Из моего дома, — поправила я. — Но я не собираюсь выгонять тебя сегодня. Ты можешь остаться на приём — как гостья. Но завтра утром я жду тебя в кабинете, чтобы обсудить твой переезд. Ты можешь забрать личные вещи, но дом остаётся мне. Отец хотел именно этого.
Родственники зашевелились. Кто-то попытался вмешаться, но я подняла руку.
— Это семейное дело. И оно решено. А теперь, прошу всех к столу. Данило, проводи бабушку к её новому месту — подальше от нас, у дальнего края.
Данило ухмыльнулся и галантно указал на свободный стул в самом конце стола, почти у выхода.
Мама стояла неподвижно, сжав кулаки. Гости старались не смотреть на неё. Кто-то из тётушек уже шептался о том, что давно знали о странностях с документами.
Я села рядом с Марийкой, взяла её за руку и громко сказала:
— Сегодня мы празднуем не только день рождения нашего сада, но и новый день нашей семьи. Отныне никаких разделений. Мы все — одна кровь, даже если не по рождению.
Марийка улыбнулась сквозь слёзы и обняла меня.
А моя мать так и просидела до конца вечера в углу, не прикоснувшись к еде. Когда гости начали расходиться, она подошла ко мне с потухшим взглядом.
— Ты действительно выгонишь меня?
— Нет, — ответила я. — Я дам тебе комнату в гостевом флигеле. Будешь жить здесь, если согласишься извиниться перед Марийкой и Данило. И если научишься уважать моих детей. В противном случае ты сможешь купить себе другое жильё — у тебя есть сбережения, я знаю.
Она долго молчала, затем кивнула и вышла в ночь, не прощаясь.
С тех пор прошло три года. Мама редко появлялась в большом доме, но с внуками она стала мягче — не сразу, но постепенно. А Марийка и Данило теперь смеются за обеденным столом, и никто больше не делит их на «своих» и «чужих».
А я каждый день благодарю отца за то, что он позаботился о нас заранее.
Конец.
