Поезд прибыл на станцию райцентра в половине седьмого утра. Валентина спустилась на перрон, поправила платок и огляделась. Катя обещала встретить, но на платформе было пусто — только бабка с мешками да сонный носильщик.
Она вышла на привокзальную площадь, присела на скамейку и достала телефон. Но в этот момент услышала за спиной знакомый голос, от которого всё внутри похолодело, а потом забилось часто-часто.
— Валя?
Она обернулась.
Напротив неё стоял Виктор. Постаревший. Оплывший. С сединой на висках и глубокими морщинами у глаз. В старой куртке, с потрёпанным чемоданчиком в руке. Он смотрел на неё так, будто увидел призрак.
Она узнала его сразу. Это невозможно было забыть — этот взгляд, эта линия губ, эта манера слегка наклонять голову вправо. Тридцать лет, а она узнала.
— Витя? — переспросила она, и голос её дрогнул.
Он шагнул к ней, но остановился в полутора метрах, будто наткнулся на невидимую стену.
— Ты… ты здесь живёшь? — спросил он хрипло.
— Нет, — ответила она, поднимаясь. — Я к дочери. У неё малыш. А ты?
— Я… ищу одного человека, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Но я не думал, что встречу тебя. Я не знал, что ты здесь.
Она молчала. Ветер шевелил её лёгкую косынку, и она чувствовала, как внутри поднимается что-то старое, уже почти забытое, но вдруг ожившее.
— Зачем ты ищешь человека? — спросила она тихо.
Виктор опустил голову.
— Я приехал к могиле матери. Она умерла месяц назад. Похоронена здесь, в районе. Я не был на похоронах, меня не нашли. А теперь вот… приехал проститься. Остановиться негде. Думал, найду гостиницу, но… — он развёл руками, — её здесь, кажется, нет.
Валентина смотрела на него. Её мужчина — её первая, такая острая, такая нелепая любовь. Тот, кто разбил её сердце и ушёл, не оглянувшись. И вот он стоял перед ней — чужой, жалкий, потерянный.
— Есть одна гостиница, — сказала она. — На въезде. Я могу показать.
— Спасибо, — выдохнул он с облегчением.
Она повела его через площадь. Они шли молча, и каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала на себе его взгляд — изучающий, удивлённый.
У гостиницы он остановился и посмотрел на неё.
— Ты… ты хорошо выглядишь, — сказал он неловко. — Счастлива?
Валентина усмехнулась, но в этой усмешке не было злости.
— Счастлива, — ответила она. — У меня муж, дети, внуки. Я ни о чём не жалею. А ты?
Он промолчал. Опустил глаза.
— Я дурак, — сказал он наконец. — Я всё понял слишком поздно. Я думал, что хочу другого. Я искал того, чего нет. А ты… ты была всем, что мне было нужно. Я просто не умел это разглядеть.
Она слушала его, и в груди не было боли. Только лёгкая грусть, как от старой, пыльной фотографии.
— Витя, — сказала она тихо, — я простила тебя давно. Ещё тогда, когда ты ушёл. Я поняла, что ты не мой человек. Ты был ошибкой. Но ошибки тоже имеют значение. Они учат. Меня — ценить настоящее. Тебя — может быть, тоже.
Он поднял на неё глаза — влажные, виноватые.
— Ты можешь меня простить?
— Я уже простила, — повторила она. — Но не возвращайся в прошлое. Его нет. Я — другая. И ты — другой. Живи свою жизнь, Витя. И отпусти ту девчонку, которую ты оставил. Её давно нет.
Она развернулась и пошла прочь. Он не окликнул её. Только смотрел вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом.
Валентина шла к Катиному дому и улыбалась сквозь слёзы. Она плакала — но не от боли. От облегчения. От того, что смогла сказать ему всё, что копилось годами. И от того, что теперь это было окончательно, бесповоротно отпущено.
У крыльца её встретила Катя с малышом на руках.
— Мама! Ты чего плачешь? — испугалась дочь.
Валентина обняла её, поцеловала внука в лобик и сказала:
— Всё хорошо, доченька. Всё хорошо. Я просто счастлива.
А Виктор так и остался стоять у гостиницы. Он смотрел на пустую улицу, на утреннее солнце, на птиц, садившихся на провода.
— Прощай, Валя, — прошептал он.
И впервые за много лет почувствовал, что может идти дальше. Не к ней. Просто — к себе.
—
Конец.
